Людмила Викторовна Астахова 
Рассказы

 http://zhurnal.lib.ru/a/astahowa_l_w/
Людмила Астахова
Рассказы

Дежурный 

Под свинцово-серым небом, тяжелым, как крышка саркофага, лежала необъятная равнина, покрытая слоями пепла. Здесь не было ни рассветов, ни закатов. Лишь белый холодный свет, не дававший теней, лился со всех сторон, безжалостно освещая две армии, замершие друг напротив друга. Вот-вот должны были прореветь серебряные трубы, возвещая о начале великой битвы. Странные это были армии. Одна — многочисленная, бесконечная, колышущаяся массой тел, сверкающая разномастным оружием, ощетинившаяся кольями, алебардами, мечами, пиками, воющая и улюлюкающая. Другая состояла из одного единственного воина. И хотя он был закован в сталь и в руках держал меч, но он был совершенно один. Один против черно-аспидной брони, гигантских зубов, шипастых хвостов, кожистых крыльев и когтистых лап всевозможных демонов и дьяволов, против цепких суставчатых пальцев инкубов и суккубов, против могучих колец змеиных тел чудовищ.
Одинокий воин опустил забрало и поднял меч над головой, армия монстров ответствовала воплем ненависти. Небо раскололось надвое…
…Андрюха с величайшим трудом разлепил веки, пытаясь сообразить, где он находится. Если у Таньки, то это одно дело, а если у себя в "конуре", то другое. Голова болела нестерпимо. Нет, слово "болела" совершенно не отражало суть происходящего внутри черепной коробки. Мозги кипели в концентрированной серной кислоте, сверху их посыпали порохом и забрасывали петардами, которые взрывались в районе затылка. Весь остальной организм пребывал в состоянии затяжной гражданской войны. Печень объявила суверенитет, желудок требовал введения миротворческих сил, спинной мозг ушел в глубокое партизанское подполье. А запах изо рта…! Бельгийский Ипр отдыхает!
А винить-то, кроме себя, больше некого. Вот спрашивается, кто вчера разжимал стальными щипцами зубы и через воронку лил бедному Андрюшеньке в глотку вонючий самогон? Кто был этот подлый садист и жестокий негодяй? Где он?
Да вот же! Ба! Его бренное тело лежит в трусах на холодном диване, безвольно свесив на пол волосатые ноги, а сквозняк из форточки гуляет туда-сюда по голой груди. Тело неимоверно страдает от похмельного синдрома. А душа его, только что побывавшая в царстве Морфея, находится в смятении от увиденной во сне инфернальной картины. Но страдания Андрея усиливаются многократно еще и потому, что ему пока еще не чужды моральные муки от осознания глубины собственного падения. Пить с бомжами бормотуху неведомого происхождения, по глубокому его убеждению, может только личность падшая. Отсюда и сны апокалипсического содержания.
В полураскрытые глаза страдальца ворвался свет утра, грубые фотоны ударили по несчастным палочкам и колбочкам сетчатки, словно таран во врата вражеской крепости, зрительный нерв, обернувшись бикфордовым шнуром, провел импульс в мозг, где и взорвался, как пояс шахида в израильском ресторане.
— По-ми-ра-ю! — прохрипел Андрюха. — Помогите!
— Могу организовать таблетку аспирина, — ответил ему незнакомый мужской голос.
От неожиданности и испуга Андрюху подбросило на диване. Он дернулся к брюкам, запутался в собственных ногах и рухнул на пол, распластавшись на паркете морской звездой в час отлива.
В кресле спиной к окну сидел незнакомец в зеркальных очках. На нем был длинный кожаный плащ, застегнутый на все пуговицы. Лежа на полу, Андрей успел рассмотреть еще тяжелые армейские ботинки на ногах чужака.
— Так принести тебе аспирин? — снова спросил он.
— Д-д-да, — выдавил из себя Андрюха.
Незваный гость встал и направился на кухню. И когда он повернулся, Андрей увидел за его спиной огромные сизые, как у почтового голубя, крылья.
— Э-э-э! У тебя крылья. Ты кто? — спросил он, когда незнакомец вернулся с таблеткой в одной руке и стаканом воды в другой.
— Твой ангел-хранитель, — пробурчал тот. — Пей, давай!
Вопреки всем иконам и голливудским фильмам у ангела вместо округлых щечек белокурых локонов был тяжелый гладко выбритый подбородок, плотно сжатые губы прирожденного молчуна и короткая, как у спецназовца, стрижка. И судя по ширине плеч и размеру кулаков, силушкой ангел тоже не был обделен.
Андрей автоматически проглотил таблетку, запил её водой, и снова переместился на диван.
— Я в тебя не верил.
— Я знаю.
— Чего тебе нужно? — полюбопытствовал Андрей.
— Поговорить хочу.
— Говори.
Ангел-хранитель прислонился бедром к подоконнику и задумчиво поглядел за стекло, словно собираясь с мыслями.
— Видишь ли, Андрей Владимирович, у меня сегодня последнее дежурство. Скорее всего, завтра меня у тебя уже не будет.
— Почему? — удивился утренний страдалец.
— Сегодня день решающей битвы. Да ты сам видел только что.
— Во сне?
— Да, именно. Решающая битва Добра и Зла всегда впечатляет.
— А ты на стороне Добра?
— Ты на стороне Добра, — уточнил ангел и добавил: — Пока.
— Я — Избранный?
— Размечтался…, - ухмыльнулся сизокрылый. — Ты обычный смертный, но ради таких как ты и создан этот мир. И мы — я и они, никогда не ленимся сражаться за каждого из вас.
— А почему сегодня битва именно за меня?
— Сначала ты выдал кредит за откат, потом забыл о дне рождения своей дочери, затем не приходил в больницу к матери, а теперь вот запил по-настоящему. Ты почти потерян для Добра, Андрей Владимирович. А на тебя возлагалось столько надежд, — спокойно рассказал ангел, повергнув своего подопечного в некоторое смущение.
— А вдруг вы победите? — с надеждой спросил тот.
— Кто это — мы?
— Ну… — Андрей слегка растерялся. — Воинство Света.
— Нет никакого воинства, — пробурчал хранитель. — Я буду один, и ты будешь один.
— Но это нечестно! — воскликнул человек.
— Нечестно, — согласился ангел. — В одиночку против Легионов Зла выстоять тяжело. Но, веришь, у многих, очень многих получается.
— А с теми, у кого не получается, что происходит?
— Я не знаю. Ангелы ведь гибнут.
— Что-то страшное? — шепотом спросил Андрей.
— Ты, скорее всего, сам скоро узнаешь. Я, собственно, затем и пришел. Что бы попрощаться с тобой. Ты был интересным подопечным.
— Так ты сдаешься?
— Я? — удивленно вскинул брови ангел. — Это ты сдался. Вчера, в три часа дня. Шеф спросил тебя, стоит ли увольнять Зинаиду Николаевну, а ты сказал, что стоит. А ведь это ты виноват, что кредит не вернули. Ты с самого начала знал, что так и будет. А еще Зинаида Николаевна похожа на твою мать, к которой ты не ходил уже год, потому что она каждый раз напоминает тебе об Алине. Зачем я тебе все это рассказываю? Ты сам все понимаешь. Иначе, не напился бы, как свинья.
— Мне было плохо.
— Завтра будет лучше, а послезавтра совсем хорошо, — пообещал ангел. — Как всем подонкам.
— Значит, вот такая вот перспективка?
— Приблизительно.
— И ты пришел меня предупредить?
— Именно. Я ведь твой ангел-хранитель. Пока.
— Я не понимаю. Почему у Зла легионы, а у добра только один воин? Где херувимы-серафимы, где Архистратиг, где Армии Света?
— Ты "Дозоров" начитался. Разве ты не наедине со своими мыслями, со своей совестью, не один против всех соблазнов и искушений мира? Так положено…
— …по уставу, — ухмыльнулся Андрей.
— И по уставу тоже, — серьезно молвил ангел. — Ладно…, бывай здоров!
От вспышки ослепительного золотого света у Андрея перед глазами поплыли огненные и зеленые круги, в ушах зазвенело. Он вскочил с дивана и обнаружил разрывающийся от звонка телефон.
— Вы позвонили Андрею Смирнову. Если я вам не ответил, то либо меня нет дома, либо я в ванной, либо сплю. Говорите после сигнала! — отозвался автоответчик
На индикаторе отображался номер мамы.
… под свинцовым тяжелым небом, расколотым надвое, отчаянно прокричали трубы и Воинство Зла сорвалось с места…
Андрей колебался не более двух ударов сердца.
— Алло! Мама? Я дома… Спал…
… одинокий воин поудобнее перехватил рукоять сверкающего меча и приготовился принять бой…

18.11.2006 г.

Дикая тварь (Астахова Л., Горшкова Я.) 

"… и ступишь на тропу, что ведет в Седую Долину. А Седой ее зовут, Яххи-сэй, оттого, что седым туманом полна она до краев, словно чаша — молоком. Узкая тропа вьется по дну долины, меж высоких седых трав, и легче легкого оступиться и потерять ее. Но ты не должна бояться, Искорка, Солнечная Кровь не даст тебе заблудиться…"
"А что же дальше, наэнни?"
"Пройдя Долиной, достигнешь Одинокого Клыка, и на острой его кромке блеснет отсвет Небесного Огня — он и укажет тебе путь дальше, на золотую дорогу, в Страну Весеннего Ветра…"

— … отсвет Небесного Огня… — бессмысленный неслышный шепот, — … по золотой дороге… в Страну… Страну Весеннего…
— Заткнись, сука!
— Чего она там бормочет?
— Колдует, что ли? Эй, тварь!
Голоса сливаются в неясный гул — неудивительно, если не помнишь, не знаешь, не хочешь знать, помнить и понимать их язык. Пинки сапогами под ребра и тычки длинной железной палкой в бок тоже сливаются, и уже неважно, кто, как и когда бьет и пинает.
— … ступишь на тропу, ведущую в Седую Долину… вот, я ступила — и потеряла тропу… Куда же мне дальше, наэнни?…
Туман вокруг не седой, он черно-красный. А еще он жадный, этот туман, он оплетает, обволакивает, растворяет в себе еще живую добычу, медленно отгрызает по кусочку, смакует драгоценное блюдо — Солнечную Кровь. И не вырваться, и не встать… можешь выть в голос или молчать, можешь рваться и грызть губы — туману все равно. Муха в паутине. Солнечный зверек с бархатной шкуркой… попалась в тенета.
Глупое тело хочет жить. Глупое подлое тело предает — и корчится от боли, и дергается под ударами, пытаясь свернуться клубком. И вовсе не ошейник не дает соскользнуть в изменение и исцелиться в ласковом свете Небесного Огня — остаток воли не дает. Упрямство и дикая гордость Свободной Крови, вернее, те их огрызки, что ей остались. Сколько дней прошло? Нельзя спать… нельзя поддаваться!
Еще немного — и тело сдастся, порвутся уже истончившиеся нити — и останется только дух, золотая искра в красно-черном мареве… и возникнет под ногами тропа в Седую Долину…
Голод, жажда и побои могут сломить человека — не каждого и не всегда, но могут. Цепь и палка могут заставить повиноваться пса, но волка — никогда. Можно убить дочь Солнечной Крови, можно запереть ее в клетку и посадить на цепь, но рабыней ее не сделает никто и никогда. Тело еще живо, но это ненадолго. Только продержаться, только не позволить себе измениться — и тогда голод и боль сделают свое дело. Скоро уже станет все равно. Несколько шагов осталось. Всего лишь несколько шагов.
Хуже всего — запахи. И еще — шум, это бессмысленное гудение слишком резких голосов, слишком громкие звуки непонятной речи. Жуткая смесь запахов и звуков бьет больнее, чем все эти плетки и палки. Это глаза еще можно закрыть, а вот нос не прикроешь связанными руками, и уши не заткнешь.
Сколько дней? Она не считала и не помнила. Надо было бежать… со всех ног бежать, пока воины еще сдерживали их… пока наэ… наэнни, мамочка… рыча, в последнем усилии рвала клыками брюхо охотника… Почему отказали ноги, почему застыла тогда, скованная ужасом, до тех пор, пока не набросили сеть, пока не стало слишком поздно? Предательница… тварь…

— Что, Сус, не жрет?
— Не жрет, хозяин. И не пьет, — вздохнуло сокрушенно Старое Мясо.
— Не жрет — не пьет, — почти пропело другое Мясо, Умное, — Не жрет — не пьет… Этак она сдохнет!
— Сдохнет, хозяин. Хоть бы перекинулась — шкура была бы, а так и на живодерню не продать будет.
— Н-ну-у… — Умное Мясо подошло поближе и тоже вздохнуло, — На живодерню, конечно, не продать…
— Хозяин! А если магам продать? Для этих… ну, для опытов? У этих тварей, говорят, сердце золотое… может, проверить?
— Байки, — фыркает Умное Мясо, — Наслушался ты пьяного трепа, Сус. Помнишь, одного такого потрошили уже — много ты у него в кишках золота нашел? Не, маги на такое не купятся, не дурнее нас люди.
— Так, может, хоть трахнуть ее?
— Ну, ты еще козу трахнуть попробуй — или пробовал, а? — Умное Мясо хохотнуло, — Нет, с этим погодим. Ладно, давай опять на площадь. Хоть за погляд денег сшибем, все ж таки живая лисси. Эй, тварюга!
Это уже ей. Навязчивые звуки, мерзкие, какие-то скребущие, лезут в уши сами, заползают, проникают сквозь завесу, и не спрятаться уже, не отгородиться…
— Ты же меня понимаешь, оборотень, — Умное Мясо подошло совсем близко, присело рядом с клеткой, наклонилось, — Ну и воняет от тебя, солнечная! Ты меня слышишь и понимаешь. Думаешь, я позволю тебе вот так запросто сдохнуть? Надеешься переиграть меня, тварь, сбежать хочешь? Не надейся. Или будешь перекидываться, когда прикажут, и жрать станешь, и пить, — или я тебя продам. Знаешь, кому продам? Знаешь?
— Хозяин! А в городе-то темные! — Старое Мясо повизгивает, — Может, им девку продать? Они ж вроде своей богине жертвы такие приносят, девок режут? Ну, на алтарях?
— Может, и темным, — задумчиво цедит Умное Мясо, — Может, и правда, насчет девок…. Ну, тогда она и должна оставаться девкой, понял, Сус? Как потянет тебя на скотину — ищи себе козу! Ладно, может, кто и купит. Запрягай осла, Сус. Поехали на базар, скоро как раз народ попрет… Пока наш товар не протух и не завонял еще больше.

Ланх'атт ненавидел этот город всем сердцем, так сильно, что порой удивлялся, как до сих пор умудряется терпеть само его существование. Тиримис! Когда он произносил вслух это имя, с губ срывалось рассерженное змеиное шипение. Тиримис! Позор земли и бельмо на глазу Богини. Не радовали глаз ни ажурные стены дворцов, ни роскошь розовых садов, ни прозрачная вода фонтанов и бассейнов. Ароматы роз самых изысканных и редких сортов не заглушают вонь, пропитавшую здесь каждый камень, от воды отчетливо несет мочой. Голыми пятками противно становиться на яркие, битые молью ковры. Да еще и подгнившие фрукты, которые без остановки тащат в покои высокого посольства немые безъязыкие рабы. Безъязыкие, потому что языки им традиционно отрезают.
Чтобы не видеть подобострастных улыбок, увешанных разноцветными стекляшками музыкантш, Ланх'атт устало прикрыл рукой глаза.
"Кто, ну кто сказал смертным, что Черному Лорду по душе заунывный визг терзаемых инструментов, приторный запах роз и фрукты, присыпанные толстым слоем перца?" — думал темный. — "Узнал бы, самолично выколол глаза и отрезал уши недоумку!"
Черный Лорд предпочел бы раскаленному полдню прохладные осенние сумерки, а фруктам — оленью ногу, запеченную на походном костре.
А варварской музыке — ТИШИНУ!
По едва уловимому движению плотно сжатых губ Джен'нон догадался о невысказанном желании господина.
— Вон! — приказал он музыкантшам. — Убирайтесь!
Женщины перепуганной стайкой выскочили прочь из покоев. Их обязательно накажут, может, даже высекут. Таковы местные обычаи.
— Смертные утомили меня сегодня.
— Крикс опять торговался за каждый рэр земли?
— Немного же он выгадал, — ухмыльнулся Ланх'атт. — Я не умею торговаться.
Истинная правда. Черный Лорд отбирал то, что желал, особенно, когда видел перед собой слабого. Царь Тиримиса мог хоть из шкуры выскочить, хоть голос в крике сорвать, но темный эльф не уступил его требованиям даже в самых незначительных мелочах. Новая граница будет проведена там, где воины его армии…хм… армии Владычицы построили приметные издали пирамиды из отрубленных голов. Пленных эльфы не брали.
— Но меня беспокоит то, что они потихоньку укрепляют гавань.
— Это им не поможет, мой Лорд, — жестко улыбнулся Джен'нон.
Да…, не поможет. Когда они вернутся сюда через три Цикла, а по людскому счету примерно лет через десять, хитрый Крикс успеет издохнуть от своей срамной болезни, а его наследники передерутся за кривоватый, чудовищно неудобный трон и тяжеленную корону, натирающую уши шестому поколению царей. Ланх'атт и его воины не оставят на Диком берегу камня на камне. Ничего, что напоминало бы о четырехсотлетней экспансии незваных пришельцев с чужого континента. Богиня будет счастлива. Владычица тоже.
— И все же я хочу взглянуть на строительство.
— Крикс ни за что не допустит посольство в порт, — возразил Джен'нон.
— Кто собирается его спрашивать? Я пойду и посмотрю сам. Думаешь, они посмеют остановить Черного Лорда? — со скрытым вызовом спросил Ланх'атт.
— Принести кольчугу?
Вот! Именно поэтому Ланх'атт возвысил обычного сотника до личного каэлл'анэ. Приятно, когда рядом есть кто-то, кто понимает тебя с полувзгляда, кому не нужно повторять дважды.
— Обойдутся. Слишком жарко и чересчур много чести.
Двое ветеранов, несущих стражу у дверей посольства, понимающе переглянулись. Повелитель Ланх'атт никого и ничего не боится, тем более каких-то смертных.

Выбеленное солнцем белесое от жары полуденное небо куполом накрыло город, который пегим зверем залег меж двумя холмами, чтобы напиться из залива горькой приторно-соленой воды. Столбы пыли, смрад, мухи, крикливые люди, горы отбросов, чайки, стены глинобитных и саманных домишек, голопузые дети, собаки, потоки мочи, заборы, лабазы, сараи, козы… Зачем им столько тощих заморенных коз? Их невозможно есть, молока они почти не дают, только жрут траву, гадят и воняют, ничем не отличаясь в этом смысле от своих хозяев.
Ланх'атт, на голову выше самого высокого из обитателей Тиримиса, рассекал толпу, как горячий нож кусок масла. Завидев эльфа с черными волосами и глазами чернее безлунной ночи, в ослепительно снежно-белой рубашке, дети с плачем разбегались в стороны, женщины закрывали лица, мужчины отводили взгляды и расступались. Его имя давным-давно стало символом самого страшного зла. "Чтоб ланхатт тебя взял!" — говорили люди, кляня недруга. Священнослужители с амвонов храмов проклинали жестокого полководца темных эльфов, называя его прислужником Антипода. Но Антипод не покидал своих чертогов в Преисподней, он не водил беспощадных армий на людские города, стирая их с лица земли, не проливал реки крови и не спускал вниз по Вьяру караваны плотов, полных обезглавленными трупами, и не ходил во плоти по улицам Тиримиса — высокий, надменный, бессмертный и вечномолодой. Антипода, если разобраться, боялись гораздо меньше.
Они все желали Ланх'атту смерти. Все. Но не смели не то что приблизиться, даже в глаза посмотреть. Задумай Черный Лорд убивать всех встречных, ему бы не нашлось отпора. И в порт его пропустили безропотно, и не посмели запретить осмотреть укрепления. Владычица, как всегда, оказалась права, посылая на переговоры своего таэн'исc'карра — Первого Воина, вместо Фэнн'лит — Вестницы. Победитель обязан внушать подлинный страх побежденному.
Каждый раз, когда Ланх'атт глядел на тиримисского царя, его начинал терзать вечный вопрос. Как мог Первый Воин Аннр'мэт, его предшественник, позволить сойти на землю пересекшим океан пришельцам? О жалости речи быть не может. Какая жалость к чужакам? Может быть, Аннр'мэт решил, что слабые беззащитные существа не способны причинить ощутимого вреда? Или, вообще, счел более подходящими жертвами Богине, чем Светлые, живущие По-Ту-Сторону-Великой-Реки? Тем более, что чужаки сами предложили отдавать некоторых своих сородичей для жертвоприношений, в качестве платы за новые земли. Они частенько воевали меж собой и тогда давали больше жертв, отобранных из числа побежденных. Аннр'мэт, как показало время, жестоко ошибался. Пришельцы постепенно захватывали все новые и новые земли. В основном, за счет Светлых, для которых хитрость и коварство чужаков из-за океана оказались внове. Темных они побаивались до поры до времени, и только тогда, когда сочли себя достаточно сильными, осмелились напасть на небольшое поселение в Стеклянном Лесу. Сама Богиня ужаснулась их жестокости и зверству. Чужаки не пощадили даже младенцев в колыбелях, даже женщин…
Ланх'атт почувствовал, как леденеет кровь в его жилах. От застарелой, как первый шрам, ненависти. К городу, к его жителям, ко всему их миру.
Перед сражением ему обычно доставало напомнить себе о резне в Стеклянном Лесу, чтобы в бою в первых рядах авангарда ему не было равных ни в жестокости, ни в доблести. Воины искренне считали своего военачальника одержимым Духом Войны.

Днище клетки сухо стукнулось о каменную мостовую площади, когда ее сгрузили с телеги. Голова неподвижно лежавшей на полу пленницы мотнулась. Какая незначительная, мелкая боль по сравнению с остальным! — но именно эта маленькая боль почему-то выдернула Яххи из тумана, в котором постепенно растворялось сознание. Лисси осталась недвижима, лишь зажмурилась еще крепче. Здесь было хуже, чем в красном тумане, слишком душно, слишком резко и громко… как они смогли сделать так, что даже Небесный Огонь здесь ранит свою дочь? Разве возможно такое?
"Возможно", — поняла она, вздрагивая под обжигающими безжалостными стрелами лучей, почти отвесно падающими… нет, наотмашь рассекающими тело, — "Здесь — возможно. И не осветит мне дорогу, а выжжет глаза…"
Под раскаленным равнодушным оком не спрятаться было в черно-красное марево, казавшееся теперь почти спасительным. Она слишком устала, чтоб попытаться это понять, да и остатки сил уходили теперь только на то, чтоб хоть как-то дышать. Каждый глоток воздуха резал горло и разрывал грудь не хуже зазубренного клинка. Да… уйти так будет проще, но как же больно… и долго. Это будет долго.
Яххи до хруста сжала остатки зубов, что еще не успели выбить охотники. Неважно, сколько это продлится, вернее, важно не это. Выдержать. Найти тропу. Она где-то там, в тумане… надо вернуться, надо… но эти ядовитые сети держат крепко, и пути назад уже не видно. Она ослепла здесь. Уже…
Лисси почти задохнулась, почти утонула в раскаленном болоте — жуткая алая смесь удушающих запахов и звуков неподъемной тяжестью навалилась на плечи, а ниже плеч она уже не чувствовала своего тела. Яххи дышала неровно и часто, обжигая ноздри, а потому резкую и тонкую струйку ледяного чужого запаха уловила не сразу. Это было так неожиданно, так жутко, что лисси забылась и открыла глаза… и даже чуть приподняла голову, чтоб убедиться в ошибке. Но разглядеть хоть что-то было невозможно — алая пелена была повсюду, Яххи слепо повела слезящимися глазами в сторону — и не поверила. Тень. Холодная черная тень… т?хесс.
Еще совсем недавно она бы задохнулась от изумления — один из т?хессе здесь?! — но теперь она и так уже задыхалась, да и удивление способны испытывать живые существа, а не растворившиеся наполовину в красном мареве чуть вздрагивающие останки.
Возможно, еще час назад лисси испытала бы отвращение и ужас, почуяв запах древнего врага, заметив лишь край его тени — но теперь… а чего боятся теперь? Т?хесс, темный эльф — это ледяное черное зло, но…
"Чистое зло", — подумала она, — "Вот почему не боюсь. Знакомое, понятное и чистое. Смерть. Он может толкнуть меня на тропу — и это будет быстро и чисто…"

На обратном пути Ланх'атт немного заблудился в узких лабиринтах улиц и к отвращению своему оказался на базаре. Во всем мироздании не существовало места хуже, чем торжище в Тиримисе, всегда убежден был Черный Лорд. Не желая осквернять свой взор зрелищем торжества воплощенной алчности, эльф хотел было уйти, и тут он увидел…
Она сидела в низкой клетке затянутой мелкой металлической сеткой густо облепленной грязью и птичьим пухом. Из уголка разбитых в кровь и растрескавшихся губ стекала розоватая струйка слюны. Обкромсанные бараньими ножницами лохмы сбились в сплошные колтуны серого цвета. Её руки, покрытые болячками, жестоко вывернули за спину и связали не только в запястьях, но и в локтях. Столько страдания, боли, отчаянья и жажды смерти он не видел раньше ни в чьих глазах. Ни в глазах казнимых врагов, ни в глазах повергнутых соперников. Ланх'атт растерялся. Видит Богиня, впервые за последние четыреста лет растерялся. Потому что грязная пленница в клетке оказалась чистокровной лисси. Оборотень с Той-Стороны-Великой-Реки!
"Как? Как они сумели поймать лисси?!" — хотелось крикнуть ему и раздавить жирное горло торговца, сломав ему хрящи гортани. Но Черный Лорд, разумеется, не показал своих истинных чувств. Он сделал так, как привык. Гневным взором приморозил к месту толстенького невысокого торговца в рваном шелковом халате.
— Сразу, говорю, видно, что господин не видел оборотня, — пролепетал толстяк.
— Оборотня?
— Да! Девка — всамделяшняя лисси. В человечьем обличье с ней справиться легче. Вот и держу в ошейнике.
Широкий металлический ошейник до мяса растер выступающий позвонок. Ранка сочилась гноем.
"Кому ты врешь, старый выродок? Когда это какой-то вонючий ошейник мешал лисси обернуться".
— Господин хочет просто поглядеть, или купить?
— Купить, — отрезал Ланх'атт. — Сколько?
— Чего сколько?
— …денег ты хочешь за лисси, человек? — проскрежетал Черный Лорд.
Звуки языка чужаков жгли его горло, как чрезмерно крепкое вино, отдающее сивушными маслами, столь любимое и почитаемое смертными.
— Десять золотых корон!
Деньги без счета полетели в пыль под ноги торговца. Проклятое золото пришлого, наглого, лживого народа.
И пока торгаш ползал в пыли собирая деньги, его помощник открыл клетку и вытащил оттуда девчонку.
"Еще чуть-чуть и её руки отнимутся навсегда", — подумал Черный Лорд, доставая из ножен на бедре длинный охотничий нож. Столпившиеся вокруг зеваки ахнули и сделали шаг вперед, чтобы не пропустить зрелища, как Черный станет резать глотку оборотню. Темные эльфы и оборотни враждуют испокон времен. Их ненависть друг к другу горяча, как солнце и бездонна, как морские пучины. Но эльф всего лишь вспорол путы на руках девчонки.

…Она все еще не могла разглядеть ничего, кроме нечеткого темного пятна, да она и не пыталась… довольно было запаха, что усилился, приближаясь. Она чуть повернула голову на этот запах — и тут возник еще и голос.
Однажды в ухо совсем еще маленькой Яххи заполз бурый клещ. Она хорошо помнила это гудящее жжение, зуд и гнилую горячую боль, взламывающую голову… пока мама не проткнула нарыв острой стальной иглой. Голос т?хесс сейчас вонзался в уши, как та давняя игла. Наверное, это тоже было больно. Но это было неважно здесь и сейчас. Важно было…
Умное Мясо что-то визгливо тявкнуло, а Старое Мясо завозилось с замком клетки. Мир снова поплыл вокруг Яххи, проваливаясь в красный туман, но жесткие пальцы Старого Мяса уже впились в плечи… она почувствовала это, и то, что ее вытаскивают наружу, почувствовала тоже. Мир качался и тонул, и Яххи тоже тонула, но теперь т?хесс оказался совсем близко. И тут она наконец-то увидела его… нет, не его — нож в его руке. Невозможная, отчаянная надежда — конечно, ведь на то т?хессе и есть враги лисси, чтоб убивать! Ну, вот сейчас… давай же, вот горло…
Она не успела осознать свое разочарование, когда клинок прошел мимо, не коснувшись тела. Руки! Сотня ножей не причинит такой боли… Упасть не получилось — т?хесс уже держал ее.
— Терпи! — игла снова вонзилась в нарыв, и он, наконец, лопнул. Шум человеческого города вытекал из ушей Яххи, словно гной. Вот теперь было действительно больно. Но запах т?хесс уже заполнил ноздри, оттеснив прочие запахи, и почему-то это помогало терпеть.
Лисси закрыла глаза, почти равнодушно подумав, отчего же ей все еще не страшно? А потом и это стало неважно. Наверное, тень темного настолько густая и черная, что закрывает ее от Небесного Огня — иначе отчего его лучи больше не жалят?

Лисси совсем ничего не весила — кожа, обтянувшая тонкие легкие косточки.
— Отэсс! [Терпи!] — приказал Ланх'атт, перебрасывая тощее тело через плечо, как сделал бы с убитым на охоте снежным барсом.
И плевать на то, что снежно-белая рубашка из тончайшего шелка теперь безвозвратно испорчена.
Голова лисси бессильно болталась на уровне его поясницы.

— О! — только и смог сказать Джен'нон, увидев новое приобретение Лорда.
Но, повинуясь резкому движению головы Ланх'атта, не осмелился ни о чем спрашивать. Со стороны порой выглядело так, будто каэлл'анэ Джен'нон в самом деле читает мысли Черного Лорда, настолько безошибочно он умел отгадывать желания своего господина. И сейчас Лорд желал остаться в светлице наедине с лисси.
— Я пойду и распоряжусь относительно ужина.
— Иди!
Лежащая на ковре куча мослов и гноящейся плоти оскорбляла взгляд Первого Воина Владычицы, так же, как заплеванный и оскверненный священный алтарь, на который помочились и нагадили нечестивцы. Чистое яркое пламя затоптали, остались лишь отсвечивающие золотом тлеющие угольки.
— Ты доказала, что сильна, лисси. Ты желала смерти по-настоящему, как прирожденная темная. И кто, как не я, может оценить твое мужество, — сказал Ланх'атт, чеканя каждое слово. — Но, извини, умереть я тебе не дам. Поэтому рекомендую обернуться и исцелить свои раны.
Веко оборотня дрогнуло.
— Я знаю, ты сразу попробуешь сбежать, — усмехнулся холодно темный. — В чем-то я даже тебя понимаю. Но сажать на цепь я тебя не буду. Ты достаточно взрослая, чтобы знать — исцеление не вернет сил и не сделает тебя…хм…толще. А в городе и, вообще, так далеко от Великой Реки Вьяр, ты сильно рискуешь снова оказаться в плену. Ты следишь за моими рассуждениями, лисси?
Конечно, она следила, хоть и не подавала вида. Ланх'атт видел, что почти затухший огонек снова начинал разгораться. Он прошелся от стены к стене.
— Я сейчас выйду, а ты немного поразмыслишь над моими словами и… обернешься. Есть либо Жизнь, либо Смерть, и третьего не дано. Дверь в Смерть для тебя пока закрыта, и тебе придется выбрать, какой будет Жизнь — достойной разумного существа или нет.
И вышел из своих покоев, на ходу сдирая с себя грязную рубашку.
— На какое-то время мне придется смириться с обществом Светлой.
Джен'нон понимающе кивнул. Он впервые совершенно не понимал причин поступка Черного Лорда.

Яххи знала, что должна сейчас встать… или хотя бы открыть глаза. Недостойно и жалко вот так валяться у ног древнего врага, словно облезлая, траченная молью шкурка. Но пока ей даже век было не приподнять, да и к чему? Видеть врага… так ведь она уже его видит — чистое черное пламя, ледяной огонь. Зачем видеть больше? Достаточно носа, чтоб чуять — резкий свежий запах т?хесс заставлял ноздри тревожно вздрагивать. И достаточно слышать, как он говорит… А! Он же говорит с ней. Говорит, конечно, на черном наречии т?хессе, полном звонких стальных созвучий, но Яххи было понятно каждое слово. Т?хессе, как, впрочем, и лисси, когда хотели того, могли говорить так, чтоб их понимали. Врожденное умение, равно свойственное что Темным, что Светлым, вот только т?хессе очень редко утруждали себя подобной заботой. По правде сказать, никогда.
— … обернуться и исцелить свои раны, — сказал т?хесс.
Обернуться, исцелить раны? Интересно, зачем? Хочет посмотреть, как происходит изменение? Что значат эти слова о том, что она достаточно сильна? Для чего сильна — для жертвоприношения? Потому она и должна исцелиться?
Яххи попыталась приоткрыть один глаз — и не смогла. А темный говорил дальше.
Сбежать? Да он смеется! Она не настолько глупа. В этом городе ей не пробежать и сотни шагов, да и… т?хесс прав. Исцеление не вернет ей сил и не прибавит ни прыти, ни плоти на костях.
Не станешь сажать на цепь? Тогда почему бы тебе не снять ошейник, т?хесс? Ей бы хватило смелости насмешливо рыкнуть это прямо в черный огонь, но пересохшее воспаленное горло не давало вымолвить ни звука. Что ж… ладно! Ты еще увидишь, на что способная Солнечная Кровь!
Ровное сияние темного пламени чуть удивленно дрогнуло и… нет, не отшатнулось, а словно бы немного отступило, позволяя разгореться крохотному язычку золотого огня.
А потом он ушел, и Яххи наконец-то смогла приоткрыть глаза. Прямо рядом с ее щекой на ковре дрожал солнечный зайчик. Лисси дернулась, коротко выдохнула — и всем телом потянулась к нему.
Наверное, со стороны это показалось бы очень смешным — нелепо подергивающаяся кучка полумертвого мяса, пытающаяся подползти к лучу золотого света. Но темный ушел — не потому ли, чтоб этого не видеть? — а больше глазеть на корчи полудохлого оборотня на ковре было некому. Яххи даже сипло кашлянула, вдруг развеселившись. Посланец Небесного Огня коснулся щеки, словно ласковая ладонь. Лисси немного полежала, собираясь с силами — а потом позволила телу скользнуть в спасительное изменение.

Лапы чуть подергивались, и сама она мелко дрожала — не от страха и не от холода, просто слишком велико было напряжение. Солнечная Кровь вскипела — и разом заболели и зачесались все раны, ссадины и переломы. Исцеление не бывает безболезненным. Забывшись, Яххи коротко застонала. Мучительно ломило челюсти, прямо-таки выворачивало — это начали отрастать новые клыки. А вот это надолго. Ткани срастаются быстро, а вот кости, даже сросшиеся, первое время еще очень хрупки, да и зубы вырастают не за час. Встать не получится, впрочем… Ведь т?хесс пока тут нет? Только запах его повсюду! Яххи потянула носом — и неожиданно звонко чихнула. Целые снопы искр разлетелись под сомкнутыми веками, и за этим взрывом она не сразу смогла снова почуять его присутствие.
Позор. Чтоб древний враг продолжал наблюдать за дочерью Солнечной Крови в такой нелепой и жалкой позе? Позор!
Лисси дернулась раз, другой — и медленно поднялась на дрожащие подгибающиеся лапы. Поднять голову повыше не получилось, так что она могла видеть только его сапоги. Яххи вдруг увидела себя глазами т?хесс — дрожащая облезлая шавка, едва стоящая на разъезжающихся лапах, чуть не в голос скулящая от боли и слабости…. Позор! Лисси все же вздернула голову выше, попыталась оскалиться и тихонько зарычала. То есть подумала, что оскалилась и зарычала, потому что впервые в жизни услышала над собой… смех т?хесс! Не смех даже, а так, смешок — но все равно. Т?хессе умеют смеяться?! Т?хесс смеется над ней?! Рычание стало громче — и вдруг против ее воли сменилось придушенным взвизгом. Яххи повисла, ухваченная за шкирку железными пальцами темного, и лапы ее бессильно дергались, не доставая до пола.

Шелк густого синего оттенка, из которого была сшита рубашка, приятно холодил кожу на груди и плечах. В здешних норах, упущением Богини названных дворцами, кишащих насекомыми, шелк — единственное спасение, чтобы не завшиветь. В нем поголовно щеголяло Темное посольство, не имея возможности как следует помыться. О ритуальных омовениях речь вообще не шла.
…Бездонны подземные, священные озера Маэ'Тхэ — Сердца Мира, выточенные в толще земной бесчисленными слезами Матери Гор. Черны их ледяные воды. А по берегам растут кружевные каменные цвета, чья красота так хрупка, что рушится от легчайшего вздоха…
— Это вино можно пить, мой Лорд.
Видимо Джен'нон все же увидел, как его господин облизал пересохшие от жажды губы.
— Мне бы воды. Простой чистой воды.
— Не просите, мой Лорд. Я скорее умру, чем дам вам ЭТОЙ воды.
— Ладно, — ухмыльнулся Ланх'атт. — Ты мне нужен живым.
С отвращением проглотив предложенный напиток, Черный Лорд вспомнил об оставленной без присмотра лисси. Положим, она никуда не денется, но следует проверить.
Девчонка оказалась разумной и все же обернулась. Значит, небезнадежна. Вот только выглядела лисси хуже, чем столетняя львиная шкура, лежащая в тронном зале царя Крикса — половик для шести поколений коронованных наглецов. Ланх'атт не сдержался и хмыкнул, подавляя рвущийся смех. Забавное зрелище — полудохлая Светлая-лисси, пытающаяся нарычать на Черного Лорда.
Где твоя яркая огненно-ало-золотая шкура? Где острые, как бритвы клыки? Где стремительная мощь гибкого, ловкого, почти совершенного тела? А воняет от тебя… Придется сначала мыться, а потом ужинать.
И, чтобы не перепоручать своим подчиненным столь неприятную процедуру, которую они, кстати, ничем не заслужили, Ланх'атт схватил лисси за шкирку и понес к бассейну в царском саду. Если из него берут воду для питья и готовки во дворце, то выполоскать в нем лисси будет не опасно. Для её здоровья.
— Я хочу лишь смыть грязь, — пояснил Ланх'атт, прежде чем макнуть скулящего оборотня в воду. — Я не собираюсь тебя топить.
Поверила лисси или нет, ему было безразлично. Чудесная шубка лисси имела удивительное свойство быстро избавляться от грязи. Перемазанному от носа до кончика хвоста оборотню хватало пару раз окунуться в речку, чтоб каждая шерстинка засияла снова солнечным золотом. Но с бывшей невольницей пришлось повозиться, прежде чем Ланх'атт добился своего. Сначала лисси визжала и пыталась сопротивляться, а потом просто повисла бессильной тряпкой.
Черный Лорд отнес её обратно и уложил сушиться на солнышке.
От прикосновения его руки ошейник распался на три неровных куска.
— Ну вот. А теперь принеси мне мяса — сырого, свежего, лучше теплого, — бросил он Джен'нону, с нескрываемым удовольствием разглядывая результат стольких усилий.
Начинающая подсыхать шерсть лисси сверкала всеми оттенками червонного золота. И даже с закрытыми глазами Ланх'атт видел, как все сильнее и жарче разгорается солнечное пламя её несломленного гордого духа.
Вот он — самый достойный из врагов, в поединке с которым не зазорно пролить кровь. Никто так не угоден Богине, как темный эльф, погибший от клыков или парных клинков лисси.
Ланх'атт удобно расположился в кресле и улыбнулся собственным воспоминаниям. Пред его мысленным взором вставали неисчислимые рати Темных и Светлых. Облако светлоэльфийских стрел заслоняет солнце, ревут в боевом неистовстве орки-берсерки, грохочут барабаны гномов, и земля содрогается под копытами конницы… Богиня ликовала в те дни, собирая самые щедрые и почетные жертвы. То были славные битвы. Могучие воины Света и Тьмы уходили из жизни в славе и доблести. Ибо только достойный враг дарует чистую смерть.
Джен'нон добыл не только парного мяса, но и свежего молока. И не задавал вопросов. Только Владычица в праве спрашивать с таэн'исc'карра — Первого Воина. Лишь пред ней он в ответе за всё.

Кому-то это может показаться странным, но оборотни очень редко едят в зверином облике. Нет, вгрызаться после славной охоты в сочный кусок еще теплого мяса — это почти ритуал, но вот до того, чтобы жрать, подобно собаке, из миски, истинная лисси не опустится никогда. Как бы сильно ни подводило живот от голода у истинной лисси, и какими бы запахами ни дразнила еда. Наверное, т?хесс этого не знал, а, может, хотел еще сильнее унизить пленницу? Нет, принудительное купание в бассейне было не только необходимо, но еще и приятно, а в перетаскивании за шкирку она виновата сама, но… но… За кого он ее принимает?
Яххи лежала, подставив бока косо падающим закатным лучам, и искоса поглядывала на своего… спасителя? Нет, это вряд ли. Чтоб темный эльф спас лисси по доброте душевной? Тогда — хозяина? Это слово не понравилось Яххи настолько, что она даже нос сморщила. Ну, уж нет! Чего он хочет? Зачем вытащил ее из клетки и возится теперь с ней?
"Жертвоприношение", — подумала Яххи, — "Ну, конечно. Ладно, темный, может, тебе и представится случай испытать на своей шкуре клыки лисси!"
Гордые мысли прервал очередной вопль исстрадавшегося желудка. Тело, в бешеном темпе восстанавливающее повреждения, требовало свое. Яххи кинула еще один косой взгляд на т?хесс. Темный удобно откинулся в кресле и закрыл глаза, чуть улыбаясь чему-то. Что за злобные мысли бродят в его голове, а? Впрочем, сейчас от него не исходило угрозы, вернее — угроза оставалась всегда, она облекала его как вторая кожа, но направлена она была не на нее.
Ну, ладно. Поесть необходимо, и эта пища выглядит…. У Яххи даже в глазах потемнело от почти неконтролируемого желания — вскочить, наброситься на сочащийся дивным запахом кусок парного мяса, вонзить в него благополучно отращенные клыки… Нет, так нельзя. Пища добыта не на охоте, к тому же, эта пища — из рук врага. Пусть темный не думает, что лисси незнакомо достоинство!

— Отчего ты не ешь? Я не собираюсь травить тебя, лисси, — т?хесс произнес это, не открывая глаз.
"Вот и славно, что ты не смотришь", — подумала Яххи, подбирая под себя лапы и собираясь с силами, чтоб совершить изменение, — "Следишь, конечно, но ведь и я не собираюсь с тобой драться. Сейчас не собираюсь".
Возвращение в двуногий облик прошло болезненно и не так быстро, как обычно — оно и понятно, силенок-то почти нет. Яххи, все еще стоя на четвереньках, потрясла головой, избавляясь от звона в ушах, и неловко перевалилась на зад. Подтянула колени к груди, положила подбородок сверху — и заявила со всей наглостью и вызовом, на которые была способна:
— Я не животное, т?хесс. Если тебе некого кормить из миски, заведи собаку!
— О! — ухмыльнулся темный эльф, — Да ты умеешь говорить, и так вызывающе к тому же! Ешь, иначе ты сейчас снова свалишься на пол, лисси.
Еще одно приглашение Яххи не требовалось — ее и так уже трясло от голода. Лисси, не вставая с пола, дотянулась до плошки с молоком. Рука дрожала так, что она едва не расплескала половину. Первое питье за столько времени, не считая той воды, что она наглоталась в бассейне! Она выпила все до капли, не отрываясь, и всерьез задумалась, а не вылизать ли плошку? Желудок снова заурчал. Яххи тихонько фыркнула, сообразив, как отреагирует ее измученное брюшко на целую миску успевшего чуть подкиснуть молока. Довольно прижмурилась, слизнула последнюю капельку с краешка плошки — и потянулась за мясом. Даже в двуногом обличье оборотни не пренебрегают сырым мясом, искренне считая его лучшей едой. Острые коготки лисси разделывали кусок вырезки не хуже ножа и вилки, а на качество и остроту зубов оборотни никогда не жаловались — ни в зверином облике, ни в двуногом.
Когда последний кусочек был проглочен, Яххи облизнулась, аккуратно отставила миску и приняла прежнюю позу. Обхватила колени руками, снова водрузив сверху подбородок, и, выжидающе посмотрев снизу вверх на т?хесс, сообщила:
— Яххи-сэй моё имя, что значит Солнечная Искра. Благодарю за помощь и пищу, т?хесс. Когда ты желаешь скрестить со мной клинки?

Воистину, не каждый оборотень сможет похвастаться тем, что ему удалось настолько удивить темного эльфа! Выражение лица т?хесс было неописуемым. Он даже глаза открыл и выпрямился в кресле, чуть подавшись вперед.
— Скрестить с тобой — что?
"Если он сейчас рассмеется, я его укушу", — подумала Яххи.
— Клинки, — повторила она с нажимом, — Или т?хесс просто зарежет меня на своем алтаре, даже без поединка?
— Интересно, где ты их умудрилась спрятать? — чуть улыбнулся Ланх'атт.
Он едва сдержался, чтобы не захохотать во весь голос, рискуя переполошить весь дворец.
"Наглая девчонка! Нет, право слово, со Светлыми не соскучишься!"
— Пока что ты пригодна только для того, чтобы я мог оттачивать свое чувство юмора, Яххи-сэй. Смерть на алтаре — честь для пленника, взятого в бою, а тебя, если помнишь, я купил на базаре. Богиня оскорбилась бы, — довольно хладнокровно заявил Черный Лорд. — Кстати, как ты относишься к одежде? У моих рубашек сегодня день жертвоприношения и я не пощажу и еще одну. Так как?

Тут настал черед удивляться Яххи. Т?хесс хочет ее оскорбить, отказываясь от поединка? Или… нет, он сказал именно то, что думал. Вот только… если ему смешно, почему не смеется?
— Ты же не хотел оскорбить меня, т?хесс, — удивленно сказала лисси, — Почему же делаешь вид, что хотел? Я не понимаю. Я насмешила тебя — так почему ты не смеешься? Солнечная Кровь умеет видеть сквозь тени, разве ты не знаешь? Я же не сказала: "становись и сражайся со мной прямо сейчас!" Я спросила, когда ты будешь готов это сделать, только и всего. Разумеется, у меня нет моих клинков… — Яххи закусила губу и отвернулась, — У меня еще не было своих мечей…. Если бы были… если б только они у меня были!
"Ну вот, теперь еще давай поплачь у ног врага, дочь Солнечной Крови!" — зло подумала она, вонзив когти в ладонь, чтоб не взвыть от стыда.
Т?хесс на нее не смотрел. Вот и хорошо.
Самому Ланх'атту чужая нагота была так же безразлична, как обнаженность лесной чащи в преддверии зимы. Но в человечьем городе, где всё перевернуто с ног на голову, он не хотел рисковать удачным завершением миссии своего посольства. Владычице нужно время относительного спокойствия на границах, и она его получит. Тиримис простоит еще три Цикла.
Эльф заглянул в плетеную корзину для одежды и извлек длинную простую рубаху. Ему она почти доходила до колен, а лисси могла прикрыть до самых пяток. И самое забавное, что рубашка была глубокого черного цвета.
— Я благодарна т?хесс за эту одежду, — ритуальные фразы, должно быть, и придуманы как раз для таких вот случаев. Яххи подхватила на лету брошенную ей рубашку. Цвет ее… а что, разве она ожидала увидеть веселый травяной узор на рубахе темного эльфа? — так вот, то, что рубашка оказалась черней безлунной ночи, Яххи не взволновало совершенно. По правде сказать, ей было все равно, что надеть. Вынужденная нагота в этой проклятой клетке, под сальными ухмылками чужаков, доставляла лисси боль едва ли не большую, чем все пинки и удары. Нагота священна. Среди сородичей, в кругу своего Рода, Яххи бегала, плясала и тренировалась нагишом, так же, как и десяток ее сверстников. Они должны были получить свои мечи этой осенью. Искорка уже гордо носила расшитую зеленью и золотом светло-коричневую тунику старшей ученицы и даже краем глаза подглядела однажды, как мать с глубоким поклоном принимает из рук посланца сай-элле, светлых эльфов, продолговатый футляр золотистого дерева — те самые мечи, которые предназначались ей! Мечи, которые Мудрая Солнечной Крови заказала у лучших мастеров По-Эту-Сторону-Великой-Реки….
…Тунику охотники сорвали сразу — еще бы! Теперь в ритуальной одежде воительницы-лисси щеголяет какая-нибудь изнеженная самка, а мечи…. Яххи надеялась, что клинки сгорели вместе с домом.
Она тихонько шмыгнула носом, подворачивая слишком длинные для нее рукава рубахи, повела плечами, откровенно радуясь прикосновению прохладного шелка, немного неловко поднялась на ноги и, поймав взглядом глаза т?хесс, совершила тщательно выверенный ритуальный поклон по всем правилам.
— Я благодарна, — повторила лисси, распрямляясь, — Ты — достойный враг, т?хесс. Позволишь теперь узнать твое имя, ведь мое тебе теперь известно?
Интересно, а темный знает, что все это — и поклон, и благодарность, и обмен именами — начало традиционного вызова? Наверняка знает. Он выглядит достаточно… осведомленным в обычаях лисси. Правда, формально она еще не имеет права бросать ритуальный вызов, но, раз не осталось в живых больше никого из ее Рода, кто посвятил бы Яххи-сэй в воины…. Если ей удастся освободиться и вернуться домой, старейшина соседского Рода наверняка проведет обряд!

Что? Лисси приглашает на ритуальный поединок? Кто же кого пытается оскорбить?
"Если бы нашлись свидетели нашего разговора, их пришлось бы убить", — подумал Ланх'атт.
Полуживая девчонка-лисси, едва стоящая на ногах, вызывает на бой Первого Воина Владычицы! Никто не поверит, что такое возможно. Сколько раз его вызывали свои и чужие? Со счету сбились даже дотошные и въедливые летописцы Владычицы, тщательно фиксирующие любое событие из жизни её приближенных. В подробностях и мельчайших деталях. Воспоминания увели Черного Лорда в тот памятный день, когда Сэт'арр встречала его во дворе своего дома — ослепительно прекрасная и смертельно опасная. Высокая, затянутая в синее с черным фигурка, в ожидании замершая на снегу. Они вместе начертали на его первозданной чистоте алые письмена новорожденной любви и верности. И не было в жизни Ланх'атта лучше соперника, красивее боя и почетней победы. Необоримая Сэт'арр признала поражение и согласилась стать матерью его детей. И теперь, Владычица в редкие минуты душевного комфорта обращается к Первому Воину не иначе, как кэно'и'насс — Отец Трех Дочерей. Младшая из которых как раз в возрасте Светлой. Те же обостренное чувство собственного достоинства, бездна непримиримости и… свободолюбие. Это в Младшей от отца.
Губы эльфа тронула призрачная улыбка. Мысли о далеком доме смягчили жестокое сердце темного.
— Ты — достойный враг, Яххи-сэй…, - молвил он, медленно подбирая слова. — Будешь. Потом. Если ты хочешь поединка — он будет. Куда же мы денемся? Но не сейчас, и даже не скоро. Но, когда ты будешь готова, присылай вызов в Темные Земли для таэн'исc'карра Владычицы по имени Ланх'атт из Дома Зимнего Сумрака, супруга Сэт'арр-Необоримой. Я приду на берег Великой Реки Вьяр.
Ланх'атт не стал утруждать себя перечислением всех почетных имен и прозваний, коими он оброс за долгие годы, как дно корабля ракушками. По большому счету, они ничего не стоили в глазах Богини. Честь мужчины принадлежит Владычице, Дому и матери его детей, а слава измеряется лишь количеством пролитой крови. Девчонка достаточно взрослая, чтобы знать о таких вещах.
— А теперь я отправляюсь в соседнюю комнату спать, Яххи-сэй. В этом покое ты можешь выбрать себе любое место. Кроме моего стола. Там лежат важные бумаги, и они мне еще какое-то время понадобятся. Даруй тебе Ночь мудрые сны.

Он лег на ложе, не раздеваясь, и поначалу Хозяйка-Ночь поскупилась на подарки-сны для Черного Лорда.
Странные существа, живущие По-Ту-Сторону-Великой-Реки, отчего-то полагают, будто способны силой оружия уничтожить Темную Часть Мира, забывая о том, что и Богиня, и Солнце вечны и неизменны. Смерть и Жизнь. Третьего не дано. Смерть требует такого же служения и почитания, как и Жизнь. Именно в отношении к ним и видел Ланх'атт беду пришельцев из-за океана. Они ценили только свою жизнь, и ни во что не ставили жизнь других людей, не говоря уж о нелюдях. Они боялись смерти, но без колебаний несли её в чужой дом. А в итоге не чтили ни того, ни другого, и как следствие, жизнь людей была хрупка как глиняный горшок и так же кратка.
И ещё… Было кое-что еще разнозначное, но не до такой степени очевидное. Свобода! Самое ценное обретение бурной жизни Ланх'атта. Обретение, сделанное, как ни странно, благодаря Светлым — лисси.
Великая Река Вьяр величаво несла свои воды к океану. Простой воин-пограничник стоял на холме над её берегом и смотрел на сиявший всеми оттенками золота поток. Но дух воина был темнее подземных глубин Маэ'Тхэ.
А по противоположному берегу бежала Стая. И Ланх'атт готов был присягнуть, что бег их не имел ни причины, ни иной цели, кроме наслаждения запахами летних трав и восторга от предвкушения близящегося часа ночной охоты. Лисси выпрыгивали из травы, дурашливо кувыркаясь и клацая острыми зубами на бабочек. Некоторые прямо в воздухе перекидывались в двуногую ипостась, и продолжали бежать рядом с пушистыми четвероногими сородичами. Нагие, бронзовокожие, златоволосые. Они смеялись, они были счастливы. И свободны. Так, как никогда не будет свободен ни один темный эльфийский воин. И от этого незыблемого вековечного "никогда" Ланх'атту хотелось отчаянно взвыть и одним движением кривого ритуального кинжала перерезать себе глотку. Обретя единственно возможную для себя свободу — Свободу-в-Смерти.
Солнце садилось, теплый ласковый ветер принес с собой Счастливую Песнь Вольной Стаи, ей отозвались соседи, и в их складном многоголосье Ланх'атт услышал главное. Он тоже может стать свободным. По-своему. Не утратив себя. Надо подняться выше всех. Туда, где никто, кроме Богини и Владычицы, не смогут посягнуть на его Свободу…
И до самого утра бродил Первый Воин Ланх'атт в пурпурно-черных высоких травах Этого-Берега-Великой-Реки и слушал, как перекликаются на Той-Стороне Счастливые Охотники-лисси.

Недаром Яххи сказала т?хесс, что Солнечная Кровь видит сквозь тени. И вовсе не собиралась свернувшаяся усталым золотым клубком на ковре у балконной двери лисси входить в темный сон Ланх'атта. Великое Пламя, неужели он и есть тот самый Черный Лорд, чье имя в Смертных Землях произносят с отчаянием и страхом, а в Светлых — с настороженным уважением? Вот удивился бы т?хесс, если б знал, каким восторженным ужасом горят глаза юных лисси и сай-элле, когда заезжий сказитель начинает очередную песню о Первом Мече Ночи! Дети Светлых слушают сказки о подвигах Темного! Нет, такому гордый темный эльф не поверил бы никогда.
Врата его сна были открыты, но лисси ни за что не сунула бы любопытный нос в тайны темного — о, пусть бы его мысли и дальше укрывали тени! — и даже тревога за собственную участь не заставила бы Яххи сделать это. Сон т?хесс был странно открыт, он казался беззащитным, и было в этом что-то, что неприятно царапнуло лисси, словно она собиралась ударить его, сонного, в спину. Нет, по своей воле она не пошла бы в его сон — зачем? Но оттуда, из-за врат сна, вдруг прилетел теплый ночной ветер — и вместе с ветром пришла Песня. Яххи-из-сна скользнула за ней — и затаилась среди высоких призрачных трав. Темный слушал Счастливую Песнь Вольной Стаи, а Яххи-из-сна было довольно одного взгляда. Незамеченная, она покинула его сон и вошла в свой собственный, окончательно успокоенная увиденным. Лисси чуть улыбалась, ныряя в теплое сплетение солнечных ветров и трав. Теперь она понимала, почему т?хесс поступил так…

Утром каэлл'анэ Джен'нон явился с докладом. Скользнул притворно-равнодушным взглядом по дремлющей лисси, и осторожно постучал в опочивальню.
— Входи!
Ланх'атт пребывал в великолепном настроении.
— Через три дня мы покидаем Тиримис, и Царь Крикс на прощание приглашает поохотиться. С ловчими животными.
Изогнутая вопросительно бровь Черного Лорда не сулила наглецу ничего доброго.
— Это намёк? — спросил он и кивнул на дверь.
— Слухи разошлись уже по всему городу…
И хоть Джен`нон ничего такого не сказал, но Первый Воин счел нужным ответить на его невысказанный вопрос.
— Я всегда возвращаю свои долги. Всегда. Добром или злом. Даже если только я один знаю о существовании этого долга, даже если он существует только в моем воображении.
— Но Владычица…
— Она поймет. Она, как и я, знает, что на этой земле, По-Обе-Стороны-Великой-Реки, до появления людей было всё — любовь и ненависть, верность и предательство, жестокость и милосердие. Всё. Не было только рабства. Они привезли его на своих кораблях, вместе с женами и детьми. Пленника, взятого в бою, отпускают или убивают. Но никто и никогда, ни Темные, ни Светлые, не оставляли жизнь, чтобы владеть телом. Это противоестественно. Я не мог оставить светлую в рабстве, как не смог бы предать Богиню.
Джен'нон склонился в низком церемониальном поклоне, признавая за своим господином первенство в мудрости.

Ненавистный человечий город Тиримис, насквозь пропитанный горечью неволи, остался позади. Кончились земли людей, и посольство ступило на исконные Темные Земли. Холмы и рощи, такие же, но дышать стало легче. На лисси, пребывающую под личным покровительством Ланх'атта, темные не обращали внимания и даже не смотрели без особой нужды. Они предвкушали триумфальное возвращение и с нетерпением ждали аудиенции у Владычицы.
Ночью на привале Ланх'атт разбудил Яххи, усадил в седло впереди себя и направил своего игреневого к Вьяру.
Они остановились прямо у воды.
— Ты отпускаешь меня?
— Отпускаю, — согласился Черный Лорд.
— Я, кажется, знаю, почему ты возвращаешь мне свободу. Ты свободен сам, не так, как мы, по-другому… Что ты сделаешь, когда победишь пришельцев? Прогонишь их за море, а потом?
— Говорят, за морем лежит огромная земля — родина Смертных. Их там слишком много, и рано или поздно они вернутся. Но тогда мы не позволим им сойти с кораблей. Это я тебе обещаю.
— Но придешь ли ты к нам?
— Ты все время забываешь, что таэн'исc'карру никто не вправе задавать вопросы, — не сдерживаясь, рассмеялся Ланх'атт и вытолкнул её из седла. — Разве ты можешь себе вообразить темного воина, который откажется от славного поединка с достойным врагом? Так беги же, Яххи-сэй! Светлые Земли тоскуют по тебе.
Лисси не заставила себя просить дважды.
— И не забудь прислать мне вызов! — весело крикнул он, убедившись, что Яххи выбиралась из воды на противоположном берегу.
Не так уж широка Великая Река, чтоб звонкий голос лисси не смог перелететь через ее воды.
— Моя Стая споет о тебе! — крикнула она в ответ и прыгнула, прямо в полете изменяя облик. Золотистая шкура блеснула в лунном свете и пропала в сплетении высоких трав.

… Дочь Солнечной Крови, мастер клинков Яххи-сэй склонилась в глубоком ритуальном поклоне, принимая пару мечей в простых золотисто-коричневых ножнах.
— Владей ими, Солнечная Искра, эти клинки твои по праву, — посланец сай-элле — лучших мастеров По-Эту-Сторону-Великой-Реки, изготовивших мечи для лисси, ответил тем же ритуальным поклоном, — Скажи мне, могу ли я увидеть бег Вольной Стаи и услышать Песню? Это было бы великой честью для меня.
— Отчего нет? — воительница чуть повела плечами, расправляя складки шитой зеленью и золотом туники, — Сегодня мы будем петь так, что наши голоса услышат по обе стороны Великой Реки. Есть повод, — Яххи коснулась выглядывающей из-за плеча рукояти и улыбнулась задорно и радостно, — я задолжала одну Песню — время вернуть долг. Но, если ты тоже хочешь послушать, тогда догоняй!

"… и отсвет Небесного Огня укажет тебе путь дальше, на золотую дорогу, в Страну Весеннего Ветра. Но верно так же, что и ночная тропа ведет своих Детей в Край Весеннего Ветра, и это — справедливо, как и то, что день сменяет ночь, а ночь — день".

Слышишь ли ты нашу Песню, т?хесс? Моя Стая поет и о тебе!

Ланх'атт прищурил глаза и вдохнул густой аромат близящейся осени. Да, это то самое место, тот самый холм. И там, за Великой Рекой Вьяр снова бежала Великая Стая.
Стая смеялась, Стая пела и созывала сородичей на охоту. И среди них, Ланх'атт это чувствовал, бежала Яххи-сэй.
Свободная.

"…сказал Ланх'атт, попирая ногой тела павших врагов: — "Садитесь на корабли и возвращайтесь туда, откуда пришли. Или умрите. Ибо Свободным не нужны рабы".
Мудрая Яххи-сэй, Познавшая-Свет-и-Тьму
Хроники Светлых Земель

Хозяин "Счастливой долины" 

Бэрман не любил надолго покидать свою ферму. Причин на то имелось превеликое множество, начиная собственной патологической нелюдимости, заканчивая сомнительным прошлым управляющего. Нельзя сказать, чтобы он так сильно не доверял Рэдклиффу, просто для человека еще в юности не отличавшегося мирным нравом, тот слишком уж преданно смотрел хозяину в глаза. Впрочем, Бэрман никому до конца не верил ни женщинам, ни мужчинам, ни детям. Как известно, дети начинают врать раньше, чем говорить. Что же касается женщин… Здесь ранчмен полностью разделял мнение бродячих проповедников, твердивших о греховной природе обладательниц длинных волос, узких талий и алых губ. Собственно говоря, стриженные, полные и бледные являлись такими же прирожденными предательницами и обманщицами. Дело ведь не в тонких талиях, верно?
Отбывая в Морендо, Бэрман составил для управляющего целый список "самых важных дел" о пятидесяти трех пунктах, посулив спросить за каждый в отдельности по всей строгости. А все потому, что ехать в город ему не хотелось до зубной боли. Не радовала ранчмена возможность встретиться со старыми друзьями по армейской службе, не прельщала перспектива развлечься с девушками из дома терпимости. Словно, какая-то потустороння сила удерживала Бэрмана в "Счастливой долине" и упорно препятствовала его отъезду. То волк задрал жеребенка, то попытался сбежать один из пастухов, прихватив с собой хозяйский скот, то ветер сорвал черепицу с крыши дома. Даже сон накануне отъезда приснился настолько паршивый, что не намечайся в Морендо важной встречи с серьезными людьми, Бэрман и думать бы забыл о путешествии в город.
Однако ни в дороге, занявшей четверо суток, ни в придорожных гостиницах, ни даже по прибытии на место ничего плохого с подозрительным ранчменом не приключилось. Самая обыденная поездка, в чем-то даже удачная, если считать удачей своевременно оплаченный карточный долг. За три дня Бэрман разобрался со всеми делами: заключил выгодную сделку на поставку скота, встретился с армейскими друзьями, покутил с проститутками, положил на свой счет в банке кругленькую сумму, прикупил кое-что из дорогого заграничного спиртного для личного бара. И если бы все происходило не в Морендо, а в любом другом городе Новых Территорий, то, пожалуй, стоило задержаться еще на пару деньков. Отдохнуть и развеяться. Тем более, что в день запланированного отъезда как раз открывалась весенняя ярмарка.
Но каждый вечер, глядя из окна гостиницы, как огненный, раскаленный от вселенского гнева, солнечный диск медленно опускается в мутные желто-оранжевые воды Рия-Браны, Бэрману хотелось сию секунду приказать заложить двуколку и убраться из проклятого городишки как можно дальше. Десять лет назад пограничная река несколько недель была красной от крови. Примерно столько продолжалась резня в Грифонне, и когда армия генерала Росско, под чьим командованием сражался Бэрман, выбила оттуда нелюдей, в городе не осталось ни единой живой души. Беда в том, что переправиться через Рия-Брану можно только в Морендо. А на той стороне армию Росско уже ждал лер Эриманн со своими безумными головорезами…
Словом, теперь Бэрмана с души воротило, когда по улицам Морендо как ни в чем не бывало бродили нелюди — его вчерашние враги. Десять лет — большой срок. Особенно для людей, которые быстро забывают про кровь соплеменников, когда речь идет о полновесных таллерах. А Морендо, как назло, богател с каждым днем, зарабатывая на бойкой торговле с противоположным берегом кровавой Рия-Браны. Добавьте к этому контрабанду оружием, серебром и дурман-травой. И вот буквально на глазах бывшего солдата, а ныне вольного ранчмена, Морендо из скромной деревушки превратился в насосавшегося кровью москита на теле Новых Территорий, чья свобода и независимость досталась дорогой ценой.
Утро в день отъезда выдалось довольно прохладное, если не сказать холодное и промозглое. Откуда-то с океана налетел ветер и напомнил местным жителям, что на дворе ранняя весна, и одеваться следует по сезону. Поэтому ранчмен, не долго думая, отправился на ярмарку. Ему давно хотелось прикупить добротную кожаную куртку с длинной бахромой, а тут появился повод для незапланированного транжирства. Тут-то и повстречался Бэрману судья Ролл.
Мужчины вежливо приподняли шляпы, обмениваясь приветствиями.
— Утро доброе, ваша честь.
— Взаимно, Бэрман, — улыбнулся судья. — Рад вас видеть. Какими судьбами?
— Дела, — меланхолично ответствовал ранчмен. — Только дела могут заставить меня приехать в Морендо, вы же знаете. И я уже уезжаю
— А зря, друг мой, очень зря. Весенняя ярмарка обещает быть совершенно грандиозной.
Ранчмен мрачно покосился на шумную толпу, стоящую вокруг невысокого помоста.
— Да уж… Могу себе представить.
Ему всегда претили эти дешевые представления, якобы демонстрирующие торжество правосудия. Кого-то из оборванцев, которые топтались на помосте, в полдень собирались повесить. Остальные еще неделю просидят в колодках и будут отправлены на рудники. В предвкушении долгожданного развлечения обыватели от души развлекались, швыряя в преступников камнями и грязью.
— Женщину тоже казнят? — поинтересовался Бэрман, кивнув в сторону осужденных.
— Нет, — покачал головой судья. — Даже не знаю, что с ней делать.
— Почему? Она — ведьма?
В последние годы закон смягчился в отношении колдунов, их уже не сжигали публично, а выбор способа наказания оставили за местными властями. Теперь судьям на местах приходилось ломать головы над достойной карой для богохульников-магов.
— Вовсе нет. Даже не метиска. Обычная воровка. Украла башмаки в магазине у Куртса, — пояснил законник. — Для рудников Сьена слишком молоденькая, но ворует не первый раз. Я уже предупреждал её, что не потерплю безобразий.
Бэрман присмотрелся к преступнице повнимательнее.
— Сколько ей лет?
— Не больше двадцати. То ли сама не знает, то ли темнит.
На вид девчонке было и того меньше. Высокая, тощая, вернее тонкокостная и исхудавшая, она равнодушно глядела перед собой в пространство. Застиранное до полной потери цвета платье болталось на девушке, как на вешалке. И нет, она не была метиской. Ни капли нелюдской крови. Что-что, а такие вещи бывший солдат определял мгновенно. А еще у воровки была красивая высокая грудь.
— На рудниках ей не место, — заявил ранчмен.
— А куда деваться? — вздохнул судья и ни с того ни с сего добавил: — Я смотрю, Бэрман, девка тебе приглянулась. Забирай. Пусть годик у тебя побатрачит. Заодно честно работать научится.
И тот неожиданно для самого себя согласился. Вернее сказать, ранчмен машинально кивнул головой в знак согласия, не в силах оторвать взгляда от затвердевших на холодном ветру сосков, отчетливо выделавшихся на обтянутой тонкой тканью груди, девушки по имени Сьена.

Сьена никогда не обольщалась относительно собственной участи, не без оснований подозревая, что рано или поздно закончит жизнь в придорожной канаве с перерезанным горлом, как её мамаша. Однажды какой-нибудь бедовый парень приревнует её к другому негодяю, и сначала изобьет ногами до полусмерти, а потом чиркнет ножом. Короче, что-то в этом роде. Поэтому грядущую отправку на рудники Сьена восприняла как должное и неизбежное. Покорно поднялась на помост и стала терпеливо ждать, когда закончатся издевательства. Сидеть в колодках девушке уже доводилось неоднократно, потому что воровала она столько, сколько себя помнила. По малолетству наказания ограничивались поркой, а затем настал черед позорного столба и колодок. Ничего страшного, если вести себя тихо и не привлекать к себе лишнего внимания. Кто знал, что в Морендо такие строгие законы? Чуть что — сразу либо на виселицу, либо на каторжные работы. Если кто предупредил, то Сьена обошла бы приграничный городишко сторонкой. Так нет же!
"В Моренде не пропадешь! В Моренде раздолье! Только, знай себе, режь кошельки", — верещала Олиси. И доверещалась. Всплыла кверху брюхом в Рия-Бране, вся раздутая и обезображенная. Только по серебряному колечку на мизинце и узнали. Теперь того, кто утопил девку-воровку ждет веревка. И поделом!
Сьена не сразу сообразила, зачем её развязали и отвели в здание суда. Обрадовалась было, что сейчас отпустят на все четыре стороны, но все оказалось не совсем так. Разумеется, девушка сразу приметила высокого крепкого парня в широкополой шляпе и шикарной куртке, сидевшего на лавке возле двери, но когда судья (с третьего раза, между прочим) объяснил, что теперь она будет целый год работать у фермера на ранчо, Сьена окончательно растерялась.
— А что я там буду делать, ваша честь? — робко спросила она.
— Это на усмотрение господина Бэрмана, — усмехнулся в седые усы судья и указал на парня в шляпе.
Новый хозяин, не удостоив воровку взглядом, подписал все необходимые бумажки, и тут же увел её к поджидающей у крыльца запряженной двуколке. Глаза у него были красивые, темно-карие, успела отметить про себя Сьена, усаживаясь рядом с Бэрманем.
Заговорить с фермером она решилась только к вечеру, когда они добрались до постоялого двора.
— Скажите, а можно мне умыться?
— Можно, — рыкнул тот, толкнув в спину в направлении лошадиной поилки.
Сьена насколько смогла тщательно отмыла лицо, хотя, видит Бог, сделать это под суровым надзором господина Бэрмана было нелегкой задачей. Он навис над девушкой суровым изваянием и бдительно следил за каждым движением. Словно она могла украсть воду. То же самое случилось за ужином. Пока Сьена давилась кашей, фермер, казалось, считал каждую ложку, отправленную в рот. Спать пришлось на полу, привязанной бечевкой за кисть к ножке кровати, на которой почивал Бэрман.
Интересно, куда бы Сьена могла сбежать без денег и документов? За Рия-Брану, что ли?
Еще больше девушка дивилась местам, по которым они ехали. Более унылого пейзажа видеть ей раньше не доводилось. Насколько хватало обзора, до самого горизонта, раскинулась каменистая пустыня, усеянная маленькими пыльными кустиками. Ни деревьев, ни птиц, ни ручьев. Лишь свист ветра и стук лошадиных копыт.
Господин Бэрман тоже говорливостью не отличался. Мрачный, насупленный, с крайне недовольным выражением на суровом лице, он казался неприступной скалой, о которую разобьется любое слово. Если бы Сьена увидела такого парня где-нибудь в трактире за кружкой пива, то, скорее всего, он бы ей понравился. Аккуратная стрижка, чисто выбрит, не рябой, одежда потом не смердит — почти идеальный мужчина. Точнее слов и не подберешь. А главное, не приставал во время ночевки совершенно. Даже лапать не пытался.
— Не пялься на меня, — жестко приказал Бэрман. — До дырки проглядишь.
Сьена вжала голову в плечи и больше не пыталась даже голову в его сторону повернуть. Смотрела исключительно на носки собственных рваных ботинок, как учили когда-то в приюте, куда она ненадолго попала после смерти матери. Там девушку много чему научили. Научили читать и писать, нескольким молитвам и пользоваться ложкой. Мамаша, между прочим, и того не умела.
Кстати сказать, ферма под названием "Счастливая долина" Сьене сначала очень даже понравилась. Дом был каменный, добротный, построенный для большой семьи, с кучей хозяйственных пристроек. Тут тебе и конюшни, и кузня, и сыроварня. А посредине двора, напротив главного входа девушка увидела всамделишный фонтан. Такого даже в Моренде нету. Бэрмана воровка сразу зауважала как крепкого хозяина и богатого человека. Прислуга и работники во главе с управляющим — рыжим дядькой с пышными бакенбардами, выбежали его встречать чуть ли не с поясными поклонами. Стало быть, ценят и любят, решила девушка.
И хотя ранчмен лишь деловито пожал руку дядьке, а остальных удостоил легким кивком головы, но радость при его появлении в людях видна была неподдельная. Заждались хозяина-то.
Работники были, к слову сказать, под стать Бэрману. Такие же хмурые мужчины в грубой рабочей одежде. А из женщин наличествовала только пожилая толстуха в накрахмаленном чепце поварихи.
Сьену же рассматривали, точно заморский фрукт — крайне недоуменно. Мол, что за диво такое нездешнее.
— Девушку зовут Сьена, — представил её Бэрман.
Спорить с ним никто не стал. Задавать вопросы, кстати, тоже. Видимо, не принято в "Счастливой долине" вопросы задавать хозяину.
— Моя новая работница, — добавил он чеканно.
Работники согласно, но абсолютно молча закивали головами.
"Боже, чтобы я тут не делала, но говорить я разучусь точно", — подумала Сьена и с невольным страхом покосилась на Бэрмана.

Бэрман первым дело решил переговорить с Рэдклиффом. Они закрылись в кабинете и управляющему пришлось полностью отчитаться о работе, проделанной в отсутствии хозяина. Придраться при всем желании тот не смог, как бы ему не хотелось, но преданный взгляд помощника по-прежнему внушал смутные подозрения.
— Я потом все еще раз перепроверю, — предупредил Бэрман на всякий случай.
— Как пожелаете, — безропотно согласился Рэдклифф.
— Девчонку определи в свинарник, — распорядился хозяин. — И чтобы пальцем её никто не трогал. Узнаю — убью!
— Не извольте беспокоиться, всех предупрежу.
Вот тут ранчмен ни на миг не сомневался в словах работника. Рэдклифф донесет до сознания каждого, достучится до самой дубовой башки, суток не пройдет — все пастухи на на самых дальних пастбищах буду знать о распоряжении Бэрмана.
Когда он вышел из кабинета, девушка все еще ждала на открытой веранде. От духоты она вспотела, темные круги расплылись подмышками на одежде, бисеринки пота блестели над верхней губой.
— Иди к Марле на кухню и скажи, чтоб воды согрела — помыться. Пусть даст тебе мыла постираться и чистую одежду на смену. Потом придешь в гостинную.
— Спасибо, — пролепетала воровка и попыталась изобразить нечто вроде поклона. — Я так вам благодарна. Если бы не вы…
— Пошла вон, — сказал Бэрман и ушел к себе в спальню.
Ему тоже не мешало смыть дорожную грязь и переодеться. Его ванна давно готова и вода подогрета в самый раз, чтобы можно было получать от купания максимум удовольствия. Смыть с себя наконец-то пыль проклятой Моренды — разве это не блаженство?
Лежа в ванне Бэрман с наслаждением выкурил сигару, настроение у него было отличное. Просто великолепное, сказать по правде.
Но показывать его своим работникам, а тем более новенькой, суровый ранчмен не стал.
Надо признать, после купания смотреть на девушку стало гораздо приятнее. Волосы у неё оказались золотисто каштановыми и вьющимися, а не серыми от въевшейся пыли и торчащими в разные стороны неопрятной паклей, кожа — нетронутой загаром, белой, с рассыпанными по переносице крошечными веснушками, даже, кажется, глаза отмылись до небесной синевы из блекло-голубых. Рабочие штаны оказались чересчур длинными и широкими, потому сидели на Сьене мешковато, зато рубашка очень соблазнительно обрисовывала её грудь.
— Это твоя рабочая одежда. После работы ты будешь переодеваться в платье, но штаны и рубаху будешь стирать через два дня на третий. Поняла?
— Поняла.
— Пошли я покажу, где ты будешь жить, — сказал Бэрман.
Крепкий дощатый сарай расположенный впритык к будущему месту работы закрывался на огромный висячий замок. Окон в нем, естественно, не было. Зато полным полно щелей в стенах и крыше.
— Чему лучше будешь убирать за свиньями, тем легче тебе будет дышать по ночам, — без всякого оттенка злорадства предупредил фермер, захлопнув дверь у неё перед носом и тщательно провернув ключом в замке. — Теперь отдыхай.
А накормить новую работницу в тот вечер забыли.

Поначалу едкая вонь свинячьего дерьма резала Сьене глаза, но через несколько недель девушка привыкла, принюхалась и почти перестала чувствовать запах. А может быть, и в самом деле её старательность вознаградилась сторицей. Работа была тяжелая, но несложная, да и свободного времени оставалось достаточно, чтобы помогать на кухне Марле. Особенным трудолюбием Сьена никогда не отличалась, но поварихой можно было немного поболтать. Или хотя бы послушать, как звучит человеческий голос. Марла щедро делилась сплетнями, нравоучениями и рецептами пирогов, найдя в бывшей воровке необычайно благодарного слушателя. Там же на кухне Сьена обедала и ужинала. Потому что есть в общей столовой рыжий управляющий ей категорически запретил.
— И правильно, нечего перед мужиками сиськами трусить, — поддакнула ему Марла. — Еще сбесятся. Кобели цепные.
Хозяин Бэрман, как его называли все обитатели "Счастливой долины", каждое утро сам открывал запор на дверях сарая, где обитала Сьена, но в свинарнике и на кухне появился от силы раза три. По своему обыкновению, молча окинул работницу долгим пронзительным взглядом темных глаз и ушел по своим делам.
— Хозяин любит дисциплину, — сдержанно похвалила его повариха. — И очень хорошо разбирается в людях. Но хвалит кого-то очень редко. Хозяин считает, что излишние похвалы развращают.
И то верно. Обитатели фермы не выглядели чрезмерно развращенными.
Постепенно Сьена освоилась с такой жизнью, мало помалу втянулась в работу, и не смела роптать на судьбу. Хотя все же не теряла надежду, что по истечении года сможет убраться отсюда и вернуться в Моренду. Правильно говорили монашки из сиротского приюта: "Человек привыкает ко всему".

Пожалуй, Сьена сильнее удивилась, если бы этого не случилось вовсе. Теплой ночью в самом конце весны её разбудил звук ключа, поворачивающегося в замке. Девушка не стала делать вид, будто крепко спит, и не сопротивлялась, когда Бэрман откинул в сторону тонкое одеяло, которым она укрывалась. Сквозь щели в досках сочился лунный свет, и Сьена прекрасно видела — мрачное выражение на лице ранчмена не изменилось даже, когда он снял с неё рубашку.
Нет, нельзя сказать, чтобы Бэрман был груб. Все произошло как-то само собой, без участия сознания. И если бы для Сьены этот раз не стал самым первым, то возможно, бывшей воровке понравилось бы. А вот Бэрман удивился. Ему прежде никогда не доводилось иметь дело с невинными девушками. Выразилось его удивление в одной единственной фразе:
— Я не знал. Извини.
Почти сразу он ушел, так же плотно и тщательно заперев за собой дверь.
Потом Бэрман стал приходить ночью в сарай по нескольку раз в неделю. Точнее — через день. Приходил, тяжело дыша, забирался к Сьена под одеяло, целовал без всякого стыда, даже там… хм… куда целовать по закону не полагалось, осторожно, чтобы не раздавить девушку своим весом, ложился сверху и… Это было приятно и не слишком сложно. Наверное, потому что ранчмен никогда не ругался, если Сьена делала что-то не так, как ему хотелось. Он вообще её не обижал ни словом, ни жестом. Как, если практически ничего не говорил?
— А сколько хозяину лет? — как-то спросила Сьена у поварихи.
— Тридцать шесть.
— Такой старый?! — поразилась девушка.
На её взгляд выглядел Бэрман гораздо моложе своих лет. Высокий, мускулистый, длинноногий, ни морщин, ни седины.
Марла только расхохоталась.
— Мужчина в самом соку. Не какой-нибудь сопляк худосочный! Не перебирай добром, малявка.
Сравнивать Сьене было не с кем, и выбирать тоже не из кого. Мамаша все время твердила: "От добра — добра не ищут". В конце концов, Бэрман её не насиловал и не бил. Чего еще желать от мужчины бродячей девчонке-воровке?

Один Бог ведает, чего ждал Бэрман целых два месяца. То ли присматривался к поведению своей наложницы, то ли хотел, чтобы она сама попросила его об одолжении, но только в середине лета, когда от жары в окрестностях "Счастливой долины" лопались камни, ранчмен велел Сьене перебираться в господский дом. Можно сказать, что это было своеобразное повышение по службе. Теперь девушка весь день мыла посуду. Правда, посуды оказалось много, очень-очень много. Кроме тарелок, из которых ели все работники фермы, имелись еще огромные котлы и чаны, сковородки и кастрюли. Как говорится: "Кто хорошо работает — тот хорошо ест".
Правда, комнатушка, где теперь жила Сьена, по-прежнему запиралась снаружи, а ключ хранился в кармане у Бэрмана. По сравнению с сараем, где спать приходилось на матрасе набитом соломой, комната показалась девушке дворцом. Настоящая кровать застеленная чистым бельем, туалетный столик со старинным зеркалом, плетеное кресло и кружевные шторки на окне забранном ажурной кованной решеткой.
— Спасибо! Какая прелесть! — взвизгнула Сьена, когда Бэрман привел её в дом, и попыталась обнять его и чмокнуть в щеку.
Грубо отталкивать девчонку ранчмен не стал, но постарался, как можно решительнее отстраниться от такого незапланированного проявления нежности.
— Мне и в самом деле очень понравилось, — оправдывалась Сьена. — Все такое… чистенькое, красивое.
— Очень хорошо, — проворчал явно смущенный мужчина и заторопился оставить девушку наслаждаться его благодеянием.
Все-таки странным человеком был хозяин "Счастливой долины". Не жестоким, но и не добрым. Он даже подарки делать не умел. Чего стоил тот отрез ткани, который он как-то принес Сьене в подарок. Где только взял такую — непонятно.
— Вот! Пошей себе платье, — заявил ранчмен. — Тебе пойдет такой цвет.
Слов нет, в синем Сьена сама себе казалась красавицей. Она еле дождалась, когда Бэрман уйдет и потом почти до утра крутилась перед зеркалом завернувшись в дорогую шерсть василькового веселого цвета. Все бы хорошо, но шить девушка не умела совершенно. Не знала, как иголку держать. Несколько вечеров она прорыдала над злосчастным отрезом, пока не догадалась пойти за советом к Марле.
— Если я не смогу пошить и испорчу ткань, Хозяин будет сильно ругаться?
— Будет, — согласилась толстуха.
— А что же делать? Я не умею шить, — призналась Сьена.
Марла сжалилась, сама сняла с посудомойки мерки, раскроила полотно, и показала, как управляться с иглой и ниткой.
— Никто тебя в шею не гонит, малявка. Сиди себе, шей потихонечку. Глядишь, научишься и заодно Хозяину угодишь.
Оценить старания бывшей воровки Бэрман не торопился. Он и глядеть на то, как идет шитье, не стал, когда она попыталась похвастаться своими успехами. Отодвинул рукоделие в сторону и стал медленно расстегивать пуговички на платье. Под горячими поцелуями, казалось, плавилась кожа. Теперь Бэрман старался сделать так, чтобы его юной любовнице ночные утехи приносили столько же удовольствия, сколько доставалось ему самому. Не останавливался до тех пор, пока Сьену не захлестывала обжигающая волна блаженства.
Когда-то в детстве (еще мать жива была) довелось ей очутиться на берегу океана, и пуще всего остального запомнились девочке приливы и отливы. Когда вслед за приливом, неизбежно наступал отлив: берег стремительно обнажался, блестел бесплодным грязно-желтым песком, а водросли, в воде казавшиеся диковинными цветами, превращались в неопрятные тряпки. Так ж точно, каждая ночь, проведенная с Бэрманем, каждый прилив наслаждения, заканчивались пустотой в кровати и в сердце.
Видит Бог, Сьена очень хотела полюбить молчаливого и нелюдимого хозяина "Счастливой долины". Скажи он хоть одно ласковое слово, приголубь, просто обними или останься в её постели до самого утра, она бы с радостью отдала Бэрману сердце и всю душу без остатка. За одну крошечную улыбку, за искреннюю шутку — всю свою нежность, любовь и заботу. Ах, как же хотелось Сьене проснуться однажды на рассвете в его крепких объятиях, прижаться щекой к широкой груди и услышать: "Я люблю тебя, малышка". Больше, в общем-то, и не нужно ничего. Лишь бы только звал по имени и не закрывал на ночь в комнате.
И какое-то время Сьена ждала и надеялась. Еще немного и чудо случится. Не сегодня, так завтра или послезавтра. Если она станет еще нежнее и покорнее его воле, вот тогда, наконец… Ждала почти до самой осени. Пока не поняла, что надеяться нет никакого смысла.
Пройдет еще какое-то время, она забеременеет, а рано или поздно это произойдет (странно, что до сих пор этого не случилось). Бэрман обязательно женится. Ведь ребенок — его наследник должен быть законнорожденным. И всю оставшуюся жизнь Сьена проведет в "Счастливой долине". И хорошо еще, если её до самой смерти не станут запирать на ночь в комнате.
Всю жизнь прожить с человеком, чудом умудрившимся привязаться, если не душой, то, определенно, телом к подневольной батрачке недостойной доброго слова! А со временем Сьене предстоит стать часть меблировки господского дома, чем-то вроде большого фамильного стола из розового дерева.
И ведь не сбежишь. Пустыня не пустит за границы "Счастливой долины". И руки на себя не наложишь. У Бэрмана чутье волчье. Едва почудится ему, будто наложница задумала что-то недозволенное, сразу троит бдительность. Станет на десять замков запирать, а может и кандалы надеть.
Оставалось только смириться, как учили монашки в приюте. Дескать, первейшая женская добродетель — смирение. А еще терпение и покорность судьбе. Черт бы их подрал эти добродетели!

Сьена терла полотенцем уже сорок вторую по счету тарелку, бездумно глядя в окно. Хозяин будет недоволен, если посуда не заблестит точно серебряная.
В это время через ворота под громкий возглас "Э-эй!" во двор въехал тарантас, запряженный парой вороных. Гнедая кобыла под седлом бежала привязанная сзади. Тарантас и лошади принадлежали достопочтенному судье Роллу из Морендо. Его пушистые белые усы Сьена узнала бы из тысячи похожих. Возможно, судья приехал специально, чтобы поглядеть на несостоявшуюся каторжанку, а возможно у него было еще какое-то важное дело к землевладельцу Бэрману. Этого Сьена не узнала. Как только мужчины удалились в кабинет, расположенный в другом крыле дома, она, повинуясь мгновенному почти бессознательному решению, сняла и швырнула на пол фартук, потом вышла во двор, спокойно отвязала гнедую, забралась в седло и ускакала прочь.

Бэрман искал девушку без остановки всю осень и зиму, но Сьена словно сквозь землю провалилась. Заглянул под каждый камушек и кустик, нанял в Грифонне трех опытных сыщиков. Безрезультатно. Её не нашли ни живой, ни мертвой.

Наступила весна. И однажды утром Рэдклифф нашел хозяина "Счастливой долины" в сарае, где раньше жила бывшая воровка. Бэрман повесился на добротной новенькой веревке. Аккуратно и качественно, как делал все в своей жизни.
Записки он не оставил.

16/01/2007

Монолог Кирдана Корабела в канун отбытия Последнего Корабля, или Почему от эльфийской цивилизации не осталось материальных следов 

— Что, значит, перенести дату отправления Последнего Корабля? Почему выбились из графика? Это вы будете лично Манвэ рассказывать! И отчеты писать тоже! И я с удовольствием погляжу, как вы объясните руководству причины отсрочки наступления Эпохи Владычества Людей. Штрафы и неустойки тоже вы будете платить?!
Берите пример с лихолесцев.
Леголас, доложись! Как вы там все вопросы порешали?
Во-о-от! Учитесь у профессионалов, как надо работать. Трандуил, небось, так свои холмы замаскировал, что с двух шагов не догадаешься, что там внутри чертоги царские. И не надо мне рассказывать про Лотлориэн. Не надо! Там делать нечего. Таланы по бревнышку разобрать, это вам не каменный дворец оприходовать.
Слушайте, я все-таки Корабел, а не Каменщик. Мне, что и тут над каждым стоять и следить, чтоб работали, а не на цветочки любовались? Будете в Валиноре бездельничать….хм…, если я не передумаю насчет выходных дней.
Да не жадный я, Гимли, не жадный. Крепостные стены Митлонда, как стояли, так и стоят. А дворцы дело такое. Сегодня есть, а завтра сожгли дотла. Что я людей не знаю? Им только дай "красного петуха" подпустить в чужую хату. Дворец, тем паче построенный какими-то эльфами, рука разрушить не дрогнет. А вот коровники! Коровники при любой власти пригодятся. А на камнях не написано, чьи они: эльфийские или людские. Нет, Гимли, я на гномов не наезжаю. Я и знать не знал, что ты каждый собственноручно вытесанный камень подписываешь. Я понимаю, что дело чести, и только успевай следить, чтоб не своровали. Народ уже давно пошел такой — ноги к чему угодно приделают, глазом не моргнут. Сам весла закрываю на два запора. Чтоб не сперли.
Не переживай, Леголас, они своих дворцов понастроят, дорог намостят, кораблей настрогают… Как раз твоё Лихолесье на это дело и пустят… Извини, это я так пошутил по-боцмански. Хотя, кто знает, кто знает… Но я так понимаю, раз ваша Эпоха пришла, то уж будьте так любезны, переходите на самообслуживание. Нет, я только что это слово придумал. Чтоб потом не кивали на нас, мол, эльфы такие-сякие, высокомерные сво… хм…, ну в общем Перворожденные оставили свои штучки, чтоб мы, люди, чувствовали себя убогими и безрукими. Обидно им будет, а от обиды порушат всё. Вот Гимли понимает. Ему тоже жалко. Оно ж приятнее начинать все с чистого листа, верно? Вот и я так думаю. Я бы даже сказал — политкорректно. Не переживай, Гимли, это не ругательство, это слово я тоже только что выдумал. Ну, извиняй, привычка у меня. Еще со времен Куйвиэнен осталась.
Э-эй! Поосторожнее там с сервизами! Не брюкву кантуешь! Я потом каждую вазочку пересчитаю и приму по описи. И упаси Эру, там хоть одна битая окажется!
Нет, ну пока не гаркнешь…
Как ты меня назвал? Педант? А я уж чего подумал… Так вот, мой дорогой лихолесский принц, чтоб ты знал, меня самолично Оссе за грязь и срач на рабочем месте гонял в три шеи. Не могу я побросать всё, как попало. Хоть инструмент, хоть дом, хоть город. Вот! И ты не можешь. И потом… знаешь, мне совершенно не хочется, чтоб они передрались из-за наших вазочек. Про книги я вообще молчу. Пустят на самокрутки… Ладно, я больше не буду. Арагорн и в самом деле мужик был отличный.
Что случилось? Успеваем?! Ну, так давно надо было на три смены переходить, а не чесаться до последнего. Нет, давно пора за Море отправляться, пока совсем народ не распустился.
Дайте-ка, я еще раз на коровники полюбуюсь. Ну, просто суперские коровники получились. Скажи, Гимли? Главное, я вовремя успел запретить барельефы вырезать. А то всю операцию провалили бы к морготовой бабушке. "Хвосты" подчищать тоже надо уметь. Вот веришь, Леголас, теперь я буду в Альквалондэ спать с чистой совестью…
С кем? Что значит с кем? Ах! Ну, молодежь пошла! Совсем стыд всякий потеряли!

28.08.06

Ондоль 

Посвящается Hrivelote

Три молодчика деловито грабили старуху, польстившись на корзину со снедью, прикупленной на деревенской ярмарке. Три здоровых молодых мужика, которым показалось, что удобнее маленькой старушонки, жертвы не найти. Так оно, собственно, и было. Но ровно до того мига, как сия безобразная сцена отразилась в узких эльфьих глазах.
Если бы Альс стал считать те случаи, когда на его пути приключались подобные оказии, то, верно, пришлось бы приглашать на помощь всех сородичей из Фэйра загибать пальцы. На этот счет существовала старая поговорка утверждающая, что на ловца зверь сам бежит. Что правда, то правда, но не до такой же степени.
Он остановил Ониту и задумчиво взирал на бесчинство, ожидая пока грабители заметят его присутствие.
— Те чё нать, остроух? — удивился самый наглый и самый рослый из них.
Альс неласково ухмыльнулся, и ничего не ответил. Но его поняли без слов. С такой рожей, да при мечах, рот раскрывать не обязательно. От греха подальше мужики ретировались с поля несостоявшейся битвы. И по всему выходило, будто проезжий благородный воин совершил деяние достойное небольшой, но трогательной баллады. И вовсе не потому, что Альс любил старух. Скорее наоборот, человеческие старухи вызывали у него сложные смешанные чувства, и среди них симпатия не водилась.
— Если ты думаешь, что я стану тебе благодарить, то здорово ошибаешься, — сказала женщина, даже не посмотрев на своего спасителя. Она медленно собирала рассыпные яблоки.
— Я так и не думаю.
— Тогда зачем? — в её голосе прорезалось некоторое любопытство.
— А какая теперь разница? — пожал плечами Альс.
— По крайней мере, честно…
— Я не вижу смысла врать.
Они встретились взглядами. Впервые по настоящему посмотрели друг на друга. И этот взгляд решил дело. Альс молча спешился и помог собрать пожитки.
— Как тебя зовут? — спросила старуха.
— Ириен Альс. А тебя?
— Ондоль.
— Просто Ондоль?
— Точно!
Кривоватая усмешка растянула сухие потрескавшиеся губы женщины, отливающие нездоровой синевой.
— Ну…, как знаешь, — согласился неохотно эльф.
"Не хочет человек говорить — не надо", — решил он
Она жила в маленьком доме берегу озера, похожем на гнездо неряшливой птицы. Крыша, крытая камышом, требовала починки, причем срочной, бычий пузырь на окне порвался, дверь перекосило. Но внутри идеальная чистота и порядок резали глаз. Каждая вещица лежала на своем месте, очаг чистился регулярно, пол мылся каждый день. Откуда только силы брались? Впрочем, Альс-то как раз знал, откуда эти силы.
— Твоя лодка? — спросил он, показывая на искусно сработанный челн.
— Мужнина.
Ириен ничего не стал спрашивать про мужа.
— Давно схоронила?
— Семь лет назад.
— Хорошая лодка, — похвалил эльф.
— Он умел, — согласилась Ондоль и ушла в дом готовить обед.
Уха и каша, заправленная козьи молоком, показались Альсу исключительно вкусными, ведь он был голоден. Потом он сходил помыть посуду на причал, нарубил свежего камыша, давая понять хозяйке, что просто так в покое её крышу не оставит. А Ондоль, в свою очередь, позаботилась о эльфовой кобыле. Почистила её, и отпустила пастись, не стреножив, полагая, что абы какая животина у эльфа под седлом ходить не будет. Умная, стало быть, лошадка и далеко от дому не уйдет.
К вечеру, золотисто-лиловому, теплому и уютному, остро пахнущему пресной водой и рыбой, взаимные услуги Ириена и Ондоль исчерпались, и им ничего не осталось, как устроиться вечерничать на крыльце. Ондоль, закутанная в шерстяную шаль, с удовольствием затянулась длинной трубкой, набитой чабрецом и болотником. Альс же просто сидел и смотрел на то, как в воде отражаются первые звезды. Самое эльфийское занятие, к слову.
— Ты жалеешь? — спросил он после недолгого раздумья, решившись потревожить хозяйку.
— О чем?
— О том, как все вышло.
— Ты про этих парней на дороге?
— Нет. О твоей жизни, Сиятельная.
Старуха кашлянула от неожиданности. Вроде как испугалась. В её темных раскосых глазах ожила кроткая печаль.
— Я уже давным-давно не называла себя так. Даже мысленно. Так что оставь церемонии, эльф. Ондоль, и всё.
— Никогда не думал, что встречу тебя.
— Хм…
Колечко из дыма получилось на редкость круглое. Оно серебристым колесиком откатилось по воздуху в сторону причала.
— О чем сожалеть, Ириен? О том, что я прожила свою жизнь именно так, как хотела?
— Ну, мало ли…
— Много ли… — передразнила Ондоль довольно ехидным тоном. — Ты разве жалеешь о чем-то?
— Жалею.
— Вот как? И о чем же жалеешь ты?
— О многих своих поступках.
— Например, что сегодня не проехал мимо, — снова съехидничала женщина.
— Я не настолько благороден и хорошо воспитан, леди, — ответил в том же духе Альс, кисло ухмыляясь краем рта. — Старушки не входят в мой рацион.
Смех у Ондоль походил на нечто среднее между блеянием и кудахтаньем. Кто бы мог подумать, что были времена, когда о красоте этой женщины складывали песни, воспевали в балладах, и за чью улыбку мужчины готовы были умереть или убить. Это самое время без всякой жалости смяло и изжевало кожу на лице, превратило нос в птичий клюв, в руки в костлявые лапки. Даже глаза, и те помутнели, подернутые перламутром забвения.
— Не смотри на меня так, эльф. Ничего не осталось, — проворчала старуха. — Сначала было обидно, а потом… какая разница? Кто увидит? Кто сравнит и оценит?
— А он?
— Он ослеп в конце концов, — равнодушно процедила Ондоль. — Думаешь, он выглядел лучше? Хотя… это не имеет значения. Клянусь тебе.
— А что имеет?
— Наш сын, наша жизнь…
— Любовь?
Холодный бездонный омут молчания, в котором тонули несказанные слова, и те слова, которые уже никогда не будут сказаны.
— Я поняла, эльф. Ты полюбил человеческую женщину.
Теперь пришла очередь Альса вздохнуть судорожно и неровно.
— Я верно догадалась. Ты так смотрел на меня… Клянусь, я просто догадалась.
— Я знаю.
— Оставайся. Оставайся на то время, на какое сможешь, а я расскажу тебе, как было дело на самом деле, — сказала Ондоль.
— Я помогу тебе по хозяйству.
— И на том спасибо. Я тоже в долгу не останусь.
И он остался. На два дня. Починил крышу, поправил дверь, проконопатил лодку, подновил причал, сделал новый загон для козы, нарубил дров, соорудил маленький бредень, чтоб ловить рыбу в ручье. А Ондоль перестирала его вещи, в том числе и исподнее, заштопала все прорехи, а, кроме того, кормила, не скупясь приправлять маслом кашу, почти по-матерински сражаясь с эльфьей жутковатой худобой.
День сменился днем, ночь рассветом, из соседней деревни ни разу никто не заглянул, даже случайно, ненароком. То ли местные оказались людьми нелюбопытными, то ли им не было никакого дела до старой нищей ведьмы. Оно и к лучшему. Альс не хотел, чтоб у Ондоль из-за его неприятной персоны случились какие-то неприятности. Особенно, после того, как он уедет.
Ондоль, если и тяготилась присутствием чужого, то не показывала своих чувств, ровно, как и особой радости не испытывала. Она привыкла к одиночеству настолько сильно, что никто чужой, как бы ни старался, не смог вписаться в её жизнь.
Ириену же становилось невыносимо глядеть, как женщина, трясущейся от усилий рукой, терла муку на ручной мельнице. Немощь, неведомая его живучему племени, выглядела так… жестоко, что хотелось отвести взгляд, а лучше сбежать куда подальше. Но Альс терпел, крепче сжимая челюсти.
Несправедливость, чудовищная несправедливость Создателя! Ну почему даже собака, и та большую часть своего короткого века пребывает в состоянии крепкой зрелости? Краткое зарево звериного взросления, потом жизнь полная сил, и мгновенное угасание. Чем же люди хуже тех же собак? Почему их старость такая долгая и мучительная?
Экономная женщина предпочитала долгие вечерние посиделки в кромешной тьме, чтоб не переводить светильное масло понапрасну.
— Ты и так видишь, лучше моей кошки, а мне и восковая свеча не поможет, — заявила она.
Она была права. Альс прекрасно видел, как она сидит в уголке, подперев острый подбородок рукой и смотрит в… никуда. В прошлое ли, в будущее? Что, вообще, видят старые люди в темноте?
— О чем ты думаешь? — спросил он.
— А разве ты не догадываешься? — слегка удивилась Ондоль. — А как же…?
— Ты до сих пор веришь в сказки? Я не умею читать мысли.
Старуха невольно хихикнула.
— Вот оно что… Тебе интересно… Что ж изволь…Ни о чем особенном я не думаю, во всяком случае, без особого повода стараюсь не вспоминать о плохом, а, наоборот, мысленно возвращаюсь в те дни, когда была счастлива. Поверь, таких моментов наберется предостаточно. Гораздо больше, чем могло быть, останься я той, кем была. Ты же не думаешь, что жизнь становится лучше, счастливее и веселее только оттого, что ты рождаешься принцем крови?
— Вовсе нет.
— Тогда ты должен понимать, что останься я в своем кругу, а не уйди, как это вышло на деле, старость бы меня все равно не миновала. А если итог один — сырая земля погоста, то, наверное, вся соль в прожитых годах. Как думаешь?
Она склонила голову на бок, став поразительно похожей на болотную птицу. В темноте она сняла серый вдовий покров, под которым прятала белые-белые, как снег волосы.
— Он стоял на страже прямо возле главных ворот, — сказала Ондоль. — 13 день Месяца Сов, через два дня после Ночи Ведьм…
…Всю ночь, и все утро валил густой снег, заметая все следы от недавнего праздника — широкая тропа вокруг кострища протоптанная обитателями замка и посыпанная тертым кирпичем, сушеные лепестки цветов, щедро набросанные во внутреннем дворе, прутики с лентами. Грустно смотреть, как быстро забывается недавняя суета и дни напряженной подготовки к встрече самой длинной ночи в году. И праздничные платья из тяжелого бархата снова пересыпаны молегоном и уложены в сундуки, доедены сладкие булочки, загаданы желания, и жизнь снова входит в свою обычную колею. Праздник снова обманул своей фальшивой мишурой.
Ондоль в тот год исполнилось 20 лет, и отец всерьез занялся поиском достойного супруга, клятвенно обещая, что следующую Ночь Ведьм она встретит замужней. Задача сложная, учитывая что с самого детства о девочке ходили нехорошие слухи. Мол, есть в ней магическая сила, и неровен час выйдя замуж, понесет в чреве будущего чаровника, испортив мужу всю жизнь на корню.
Ондоль не хотелось замуж, ей хотелось отправиться на охоту, оседлать Черныша и мчаться по заснеженному полю. И она отправилась на конюшню взглянуть на своего любимца и угостить его морковкой. И уже на обратном пути какая то неведомая сила заманила Ондоль на внешний двор. И там она увидела его. Точнее она приметила за пеленой снега незнакомую фигуру. Таких высоких стражей раньше не было. Подошла поближе и увидела… его улыбку, белозубую, растерянную, смешную и немного глупую.
Он поклонился госпоже как должно, низко и с почтением, но улыбка не покинула его сероватых от холода губ…
Старая, как мир, история. Нет им счета и числа. Знатная девушка влюбилась в простолюдина, в солдата. Они сбежали от родительского гнева, тайком поженились. Забрались в самую глушь, чтоб жить в любви и согласии, чужаками и непонятными пришлыми в бедной деревне. Она была согласна на все лишь бы быть рядом с любимым. На косые взгляды, на бедность, на недоброжелательство, на тяжкий труд. Но счастье их было недолго. Через полгода муж заболел и умер. Да, да умер, не оставив ей ничего. Даже сына.
Но Ондоль не могла позволить судьбе разбить свою жизнь. Бывшая принцесса крови не могла сдаться, она не умела признавать поражение. И тогда сделала Ондоль палатку из холста, перенесла в неё тело мужа, и три дня жгла в костре одни ей ведомые травы и корни, и говорила слова на странном языке. Не спала три дня и три ночи, не пила и не ела ничего все время, ведя спор с самой Неумолимой. А на утро четвертого дня любимый ожил, открыл глаза и улыбнулся: белозубо, растерянно, смешно и немного глупо. Словом, как обычно. Вот только не мог сказать ни единого слова. Нем вернулся из объятий Хозяйки. Говорят, будто таково было условие Двуединого. Говорят, что лучше всего Боги слышат тех, в ком течет королевская кровь — кровь помазанников. Говорят, что через год родился у них сын — обычный человеческий ребеночек. А потом, как оно бывает, мальчик вырос и ушел из родительского дома в большой мир.

— Ты действительно спорила с Неумолимой? — решился спросить Ириен, после долгого, как зимняя ночь молчания.
Ондоль закатила глаза, словно в немой молитве.
— Так вот чего тебе надо!!! Узнать, можно ли отнять у Двуединого человеческую душу! — всплеснула она руками.
Старуха не пожалела свечи, чтоб увидеть лицо эльфа. Поднесла дрожащий огонек прямо к его носу, и долго, непереносимо долго и терпеливо, вглядывалась в светлые глаза, подслеповато щурясь.
— Бедный мальчик. Двуединый никого не держит. Они сами не хотят возвращаться, — тихо молвила она. — Там хорошо, спокойно и мирно. Там есть все то, чего у людей при жизни бывает очень мало. Там покой и свобода.
— Но… но…он же вернулся…
— Да. И долго не мог меня простить, — старуха отвела взгляд. — Потом все-таки простил, но если бы ты знал сколько тоски было в его глазах… Иногда.
Свеча выпала и закатилась под лавку. Ондоль закрыла лицо трясущимися руками и отвернулась.
— Вечно беда от вас, остроухие. Уезжай, Ириен Альс. Ничего я больше тебе не скажу, — сказала она в темноту.
И, действительно, ничего не сказала. До самого его отъезда на следующее утро. Молча накормила завтраком — кружкой молока и ломтем лепешки, молча стояла на пороге, глядя, как он седлает свою лошадь. Но её обет молчания не был такой строгий, как у покойного супруга.
— Хуже всего то, что Там мы с Витором никогда не встретимся. Не будет у нас общего посмертия. Такова единственная плата Неумолимой… Но, веришь, оно того стило.
— Верю, — сказал Альс, не оборачиваясь, легонько шлепнув Ониту по холке.
И не увидел растерянную улыбку на лице старой женщины, почти беззубую и от того смешную и даже немного глупую, обращенную куда-то в небеса.

Жестокосердный 

Нигде во дворце не спрятаться от воплей плакальщиц, нигде не укрыться от испуганных и вопрошающих взглядов. Будь ты последний подметальщик или великий царь: все равно настигнут неискренние вздохи придворных перемежаемые рассуждениями о том, кто станет новым наследником. Жаль только, скорбные речи не оживляют мертвых. Шуршит пустопорожней болтовней, словно горячим песком бархан, новый дворец, совсем недавно отстроенный на фундаменте старого отцовского. Зачем роскошь росписей и позолота, если больше нет царского первенца?
Он просто хотел побыть один. Совсем недолго. Чтобы дать волю своему бесконечному горю. Раньше одного малоприметного знака начальнику личной охраны — огромного роста нубийцу хватило, чтобы весь дворец погрузился в тишину. Но сил практически не осталось.
Пусть суетятся, пусть воют, лишь бы его самого не трогали.
Аменхосеф, сын мой, почему именно ты? Почему так рано?
Но боги загадочно молчат…
Рамзес закрыл лицо широкими твердыми ладонями. Нет, он не плакал. Человек, заставивший хеттов считаться с Египтом, чья храбрость и отвага воодушевляли воинов на подвиги в битве при Кадеше, давно разучился лить слезы. Даже когда ушла Нефертари он ни словом ни жестом не выказал слабость и душевную боль. Пусть рыдают слабые, пусть стенают женщины, но великий властитель Черной Земли не чета обычным смертным.
Видит Осирис, тяжелый выдался год, да. Саранча, засуха, моровая язва, потом жрецы опять что-то намудрили со своими опытами. И смех, и грех, но из-за их оплошности чуть до народного бунта не дошло. Додумались вылить какую-то гадость в Нил. Вода стала кроваво-красной, перепугав честных египтян до полусмерти. Аменхосеф из-за этого случая сильно поругался с братом. Впрочем, верховному жрецу Птаха в этом году изрядно перепало и от отца.
Наказания заслужили многие, это правда. Тут год от года трудишься, воюешь, строишь храмы богам, но чья-то лень и безответственность, точно песчаная буря, уничтожает плоды трудов твоих. Зачем, спрашивается, столько усилий? Зачем возвращать Египту верхнюю Нубию и усмирять Эфиопию? Зачем строить морской транспортный флот?
Зачем, если не в твоих силах сохранить жизнь любимому первенцу? Владения Рамзеса простираются ныне от Сирии на севере до Нубии на юге. И только Аменхосефа нет рядом. И Нефертари тоже.
Управлять ли боевой колесницей или собственной судьбой, какая разница? Отчего-то Рамзесу всегда казалось, что и то и другое удается ему с равной степенью легкости. Ни разу не опускались руки. И вдруг такое черное жестокое мучение…
Нефертари, скоро ты встретишь нашего сына в загробном мире. Он так скучал по тебе, прекраснейшая из женщин. Веришь, я сам до сих пор тоскую по тебе, любимая, и иногда в ночи называю своих женщин твоим именем. Они не обижаются, нет.
Царя отвлек от печальных мыслей какой-то посторонний звук, чей-то настойчивый голос.
— Кто там? — строго спросил Рамзес.
— Моисей и брат его Аарон.
Великий Фараон воздел очи к небу.
Еще одна казнь египетская! Вот ведь упертые люди!
— Отпусти народ мой!
— Отстать от меня, сын израильский, у меня сын умер.
Этот косноязычный странный человек вызывал у Рамзеса вовсе не гнев или раздражение, а скорее недоумение смешанное с любопытством. В лучшие времена царь непременно бы подискутировал с ним на божественные темы. Рамзесу всегда казалась спорной идея об единственном боге израильтян. Мир слишком велик и разнообразен, чтобы им можно было управлять единолично.
— Господь наказал весь народ египетский, жестокосердный фараон! Умерли все первородные сыновья…
— Ну да. Ведь была чума. Она забирала всех подряд, не считая по очередности рождения, — устало возразил Рамзес.
— Это Господнь наш…
Нельзя сказать, чтобы Аарон так уже сильно превосходил брата в ораторском искусстве. Да и аргументов в споре ему зачастую недоставало.
— Не исключено. Моровое поветрие — это кара богов, — согласился фараон.
И подумал: "Тогда твой Господь точно к этому делу приложился"
— Отпусти мой народ!
Теперь воззвал сам Моисей.
Хороший у него был голос — мощный и густой бас. Словно рев боевых труб.
— Но куда ты поведешь Израиль? — полюбопытствовал египетский царь.
— В землю хорошую и пространную, где течет молоко и мед.
— Это где ж такая есть?
Мосисей смутился под пристальным пронзительным взглядом Рамзеса.
— Мы пойдем в Палестину.
— Хм… А ты ничего не перепутал, израильтянин? Может, ты не так понял своего Бога? Я, например, бывал в тех краях во время хеттских войн и не видел ни молока, ни меда. Только голые камни и чахлые кустики. Ну, разве что отвоевать Ханаан. Но народ там сильный живет, в хорошо укрепленных городах, — честно предупредил фараон.
— Нам поможет Господь, — авторитетно заявил Аарон.
Глаза израильтянина горели фанатичным огнем. Что бы там ни болтали жрецы Амона, Ра, Птаха и Сетха, но это человек свято верил в то, что говорил. Странный народ, чья иступленная вера скорее отталкивала, чем привлекала. Рамзес искренне недоумевал.
Ну, как это так — вдруг сорваться с места и уйти вслед за каким-то безвестным пастухом? И куда? В Палестину — землю, словно специально созданную для войн и кровопролития! Через пустыню, с женщинами и детьми, со старцами. Безумцы!
— Ты погубишь свой народ, Моисей. Ты это понимаешь? — спросил Рамзес.
— Бог наш велик и всемогущ, он не оставит избранный свой народ, — заявил Аарон
— Хм… А скажи мне, израильтянин, твой Бог может воскресить мертвого?
— Может, — без доли сомнения подтвердил иудей. — Для Него нет ничего невозможного.
— А если я попрошу оживить Аменхосефа, очень сильно попрошу, он сделает это?
Просители не на шутку испугались и не нашлись сразу с ответом.
— Он сам решает, когда и что делать с человечьей жизнью.
Рамзес грустно-прегрустно усмехнулся.
— Я так и думал. Почему-то.
И надолго призадумался.
Глубокие черные тени залегли под глазами, губы искривила внутренняя боль, крепко сжались кулаки. Словно не в собственном дворце сидел он на троне, а мчался в лихую атаку на хеттов, и глотал густую липкую палестинскую пыль из-под конских копыт. Рамзес пристально поглядел прямо в глаза сынам Израиля, как никогда прежде суровый и сказал так:
— Я видел множество царств: Хатти и Сирию, Нубию и Эфиопию, но нигде не нашел земли щедрее и прекраснее, чем Египет. Великий Нил дарует нам два урожая в год, ремесла процветают, народ богатеет, а жрецы знают верный путь в загробную жизнь. Мне не понять вас, Моисей и Аарон. Но одно я знаю точно, однажды отправившись на поиски благословенных краев с реками полными молока и меда, можно так никогда и не найти такого места. Опыт подсказывает мне, что подобных земель нет вовсе, а благословение можно только заработать тяжкими трудами. Помните, мир велик, люди живут везде. И для всех израильтяне рискуют навсегда остаться нежеланными и нежданными пришельцами, — сказал царь египетский. — Вы отправитесь в очень и очень долгий путь, обрекая на страдания невинных детей.
В наступившей вдруг тишине его голос звучал словно раскат грома.
— Такова воля Господа нашего, — отозвался эхом Моисей.
Рамзес поморщился.
— Что ж ступайте своей дорогой сыны израильские, я не стану держать силой ни детей ваших, ни жен, ни скот мелкий и крупный. Уходите! И оставьте меня в покое, наконец. У меня сын умер.
Ошеломленные и несказанно обрадованные Моисей и Аарон поспешили покинуть царский дворец. Они несли своему народу радостную весть.
— Пошлем следом войско и перебьем всех до единого? — воодушевленно спросил Хаэмуас.
Младший сын Рамзеса всегда отличался воинственностью и жестокостью, но как военачальнику ему не было равных.
— Нет, — ответствовал жестокосердный фараон. — Каждый сам вправе выбирать путь. Народ сей избрал стезю скитаний — их право. Пусть идут!

21.11.2007

Высеченный на камне текст договора Рамсеса II с царём хеттов Хаттусили III — это самый древний из мирных договоров, сохранившихся в истории, выставлен на обозрение в холле нью-йоркской штаб-квартиры ООН.

Страшная месть Пламенного Духа 

"Айя, Леголас!" писал Гимли в своем письме. "Вот шлю тебе кое-что новенькое в твоем "излюбленном" жанре.)))))))). Тебя опять ***. Вернее сначала тебя, потом ты, а потом опять тебя, но уже вдвоем. Эта барышня перешла уже все границы, и на твоем месте я бы предпринял решительные меры. Твой вечный друг Гимли, сын Глоина"
К письму прилагался файл, который Леголас благополучно скачал. В процессе беглого ознакомления с творением его лицо каменело, пару раз эльфийский принц ругнулся так, что кактус возле его компа втянул от греха подальше иголки и слегка порозовел. Было от чего! Опять он, опять Линдир, опять сплошной перепихон. Эру, ну сколько можно?! Чаша терпения, которая у любого Перворожденного практически бездонна, у Леголаса переполнилась, и этот рассказ стал самой последней каплей.
Он решительно набрал номер Линдира.
На самом деле, чтоб там не писали авторы фанфиков, они никогда не дружили, более того, не испытывали друг к дружке ни малейших теплых чувств. Но беда, в виде нескончаемых слэшей с их непременных участие, сблизила, и помимо воли двум эльфам приходилось общаться. Общаться часто и без всякого толка.
Вот и сейчас голос Линдира звучал раздраженно.
— Зачем нам встречаться? Чтоб опять какая-нибудь малолетка вслед хихикала?
— Нет. Я намерен кое-что предпринять.
— Например?
— Пойдем к Феанаро! — прорычал Леголас.
Линдир некоторое время потрясенно молчал.
— Ты серьезно?
— Серьезнее не бывает. Я больше не намерен терпеть этот беспредел. Еще немного и я стану параноиком, как бедолага Гилморн.
История Гилморна стала притчей во языцех во всем Благославенном Краю. Тем самым прецедентом, после которого о слэше заговорили не только на валинорских кухнях, но и на самом высоком уровне. Поначалу "Ночи Мордора" наделали шум только в узких кругах продвинутой эльфийской молодежи, имеющей доступ к "паутине". Все было бы ничего, если бы имя главного героя не совпало с именем настоящего лихолесского Гилморна. Гилморн был парнем крутого нрава, мощного телосложения, любимцем девушек и метким стрелком, бившим муху на звук в темноте. Настоящий Гилморн не был никаким ни блондином, и при одном только намеке на мужеложество его воротило в буквальном смысле. Но и его люди-слэшеры довели до нервного срыва, нескольких попыток суицида, с последующим долгим лечением в садах Лориэна. Лечили его по полной программе, но по итогу Гилморн всего лишь перестал мучиться ночными кошмарами, плакать при одних только словах "Мордор" и "слэш". Ему очень сочувствовали. В Тирионе даже пару раз организовали благотворительные вечера в знак моральной поддержки и солидарности с ним, а особо чувствительные барышни искренне считали лихолесца — мучеником. Впрочем, на взгляд других пострадавших от слэша, так оно и было.
— Слушай, нам нужно поговорить, — озаботился Линдир.
— Я тоже так думаю, — согласился Леголас.
— Под памятником Профессору, ровно в полдень.
— Отлично. Жду тебя.
Встреча под позолоченной статуей Дж. Р.Р. Толкиена была традицией нескольких последних лет. Не слишком большой срок для Валинора, но молодежь успела втянуться. День его рождения даже предлагали объявить праздником, и соответственно, выходным, но Высокое Руководство сочло еще один праздничный день излишеством, тем паче, что Профессор все-таки отступил от истины и надобавлял к эльфийским летописям кучу отсебятины. А ведь договор был несколько иным… Впрочем, много ли можно ожидать от эдайн в свете нынешних событий?
Леголас явился на место встречи даже раньше срока, не в силах справиться с волнением. Он прикупил бутылку "Миррувор-лайт" и теперь потягивал напиток через соломинку, размышляя попутно о печальных событиях последних лет.
Ведь как все хорошо начиналось. С тех пор, как за Кругами Мира стало возможным принимать радио- и телевизионный сигнал из Арды-Земли, а вслед за ним и Интернет, жизнь валинорцев изменилась до неузнаваемости, причем в лучшую сторону. Мудрые нолдоры, бойко подхватывая изобретения людей, развивали их до совершенства, и буквально мгновенно весь Аман обзавелся и мобильной связью, и игровыми приставками, и пылесосами, и СД-дисками и прочими милыми шалостями Вторых, до которых те оказались удивительно способными. А уж как разнообразили жизнь валинорских дам сериалы можно даже не уточнять. Опять же, компьютерные игры, и разумеется, "Варкрафт", а так же голливудский "Властелин Колец" в трех частях. Тогда-то эльфы и оценили вклад Толкиена в эльфийскую пропаганду, и поспешили поставить памятник. Толкиенистов в Валиноре уважали за убеждения, Питеру Джексону заочно был присуждено звание "Адан десятилетия", армия же фанатов переводов Гоблина росла не по дням, а по часам. Цитировать Гоблина, особенно к месту, стало признаком продвинутости и особого шика. Даже Галадриэль не обижалась на прозвище Электродрель и взяла себе одноименный "ник" для очередной ролевой игрушки. Дочка Финарфина была женщина вполне современная и юмор понимала. Среди малолеток началась повальная мода на хоббитов. Постер с личиком Элайджи Вуда висел почти в каждой девичьей спаленке, а самым писком стали мохнатые носочки, которые полагалось носить без обуви, имитирую волосатые ноги хоббитов. Популярность толкиенистской тематики превзошла даже "Матрицу", от которой фанател весь Аман от мала до велика. Поговаривали, что идею братьям Вачовски подкинули кто-то из Валар, но никто из Великих не признался, а потому слухи так и остались таковыми.
Но всю эту колоссальную "бочку с медом" портила "ложка дёгтя". Нет, вовсе не Ник Перумов. "Ложка дёгтя" в просторечье именовалась "слэш". Жанр портил кровь многим, очень многим, изредка приключались даже грандиозные скандалы, но в основном Дивный Народ только бессильно скрипел зубами, никогда не знавшими кариеса.
Первое знакомство с вышеозначенными произведениями вызвало у жителей Амана противоречивые чувства. Сначала, как и ожидалось, последовал всплеск откровенного расизма. Эльфы подняли на все архивные записи, что касается происхождения людей, припомнили даже обещания самого Эру относительно других своих Детей, но ничего такого, что могло спровоцировать появление слэша в людских умах, не нашли. Зато тут же нашли крайнего. Им оказался Финдарато. Ему пришлось выдержать шквал общественной критики, словно он был не просто Атандилом (Другом Людей), но и лично их разбудил, а может даже, и придумал. Финдарато вяло оправдывался, но после того как прочитал слэш про самого себя, впал в легкую депрессию, и на одной приватной вечеринке после пятого коктейля высказал в слух мысль о том, что неплохо было бы предвидеть подобное развитие событий и заранее снарядить карательную экспедицию к месту пробуждения Вторых, для превентивных мер, так сказать.
Был даже момент, когда Кое-Кто отправился к месту вечного заточения Мелькора, дабы разъяснить для общественности и для себя лично несколько вопросов. "Крылатый" после допроса с пристрастием сумел доказать свою непричастность и к написанию "ЧКА", и к слэшу. Комиссия удалялась обратно под громкие вопли Темного Валы истово кусавшего себя за локти и все выступающие части тела от гложущей его черное существо еще более черной зависти. Еще бы, это ведь не он придумал и то, и другое! Столько веков потрачено даром, столько сил ушло на выведение дурацких барлогов и орков… А счастье было так возможно. Словом, страдания Моргота теперь усугубились многократно.
Одно дело, когда похабень пишут о Гилморне, Линдире или даже о самом Леголасе. Хотя обидно конечно, что ни говори. Принц он или где? Но когда в "Притоне Графомана" появился "Форменос"… После ознакомления с этим произведением Феанаро, к слову, только что покинувший Мандос, на несколько дней затворился в одноименной крепости и лицо его пробрело столь зверское выражение, что Манвэ вынужден был в чисто профилактических целях вызвать к себе Пламенного Духа на собеседование. Разговор длился достаточно долго, чтобы в Альквалондэ власти успели начать срочную эвакуацию населения. Так, на всякий случай. Но Феанаро вышел от Манвэ хоть и бледный, но настроенный не на кровавую месть, а на созидательную деятельность. А поскольку сразу после знаменитого закрытого совещания, он приобрел несколько сверхмощных и скоростных компьютеров, то у многих валинорцев в глубине фэа поселилась надежда, что великий Мастер что-то придумает. Сильмариллов от него никто не ждал, но может хоть какую-то управу на распоясавшихся людишек он отыщет. Во всяком случае, Леголасу хотелось верить в гений Феанаро. Он водил знакомство с Майтимо в тайной надежде, что рыжий рано или поздно проболтается над чем работает его отец.
Леголас не стал скрывать раздражения, когда увидел, что Линдир пришел не один, а сразу с двумя подружками. Нарочитое подчеркивание своей правильной сексуальной ориентации выглядело глупо и наивно. Девушки были милыми, совсем юными, и вовсе не обиделись, когда Леголас посоветовал им сходить покушать мороженого, пока у него с Линдиром будет чисто мужской разговор.
— Что ты задумал? — полюбопытствовал Линдир вяло.
— Я уже сказал. Свяжусь с Майтимо, пусть проведет меня к отцу.
— Феанаро не станет с тобой говорить.
— А может и станет. Я такой же пострадавший, как и он. Я тоже хочу приблизить конец этому безобразию.
— Ну, я не представляю, как это можно сделать… Связь-то односторонняя…
— Я тоже не представляю. Но это же Феанаро! Он же занимается этой проблемой.
Красивое лицо Линдира приобрело кислое выражение, но сомнений он высказывать не стал.
— А что ты хочешь от меня?
— Моральной поддержки. Пошли вместе.
— Я не знаю… — прогнусил Линдир.
— Лин! — взвился Леголас. — Ради Эру, хочешь быть вечным объектом для пошлых шуток — будь им, хочешь, чтоб у твоих детей в школе были неприятности — твое дело, а мне всё это дерьмо, вот уже где.
Жест Леголаса ясно показывал, где именно располагается его недовольство. Приметно на два пальца выше заостренных кончиков ушей.
Лихолесский принц набрал номер Майтимо и в самых серьезных выражениях попросил об организации встречи с его отцом. Видимо, тон произвел должное впечатление, Майтимо пообещал перезвонить минут через пятнадцать, и к вящему удивлению обоих страдальцев таки перезвонил. Удивление стремительно превратилось в обалдение, потому что Феанаро не только согласился на встречу, но и передал, что ждет обоих прямо сейчас.
— Вот видишь… — прошептал вдохновленный Леголас и, не слушая ни слова из Линдировых отговорок, потянул его за собой.
Майтимо лично встретил их внутри крепости, хотя после амнистии жил уединенно и совершенно отдельно. В ответ на все вопросы относительно такого положения дел, он обычно отвечал, что "с него хватит". Уточнять чего именно "с него хватит" до сих пор никто так и не решился.
Линдир откровенно трусил. Леголас тоже, но старался держать себя в руках.
Переступив порог мастерской Пламенного Духа, эльфы остолбенели. Мониторы, системные блоки, переплетения кабелей, принтеры, распечатки, клавиатуры, и горы, просто горы битых лазерных дисков заполняли помещение бывшей кузницы. Посреди сего хаоса восседал бывший мятежный, а ныне полностью реабилитированный, нолдо и самодовольно улыбался. Глаза его сверкали.
— Ага! Значит, допекло не только меня! — вскричал он. — Наконец-то! Униженные и оскорбленные собираются вместе. Ну, я вам всем покажу!
Феанаро пригрозил кому-то далекому и неведомому тяжелым, как молот кулаком. Он стремительно вскочил с места, заметался по мастерской, вытаскивая из разных мест толстые фолианты. Собрав преизрядную гору литературы он поделил её на две неровные половины, и большую половину водрузил в безропотно протянутые руки Леголаса. Линдиру досталась меньшая половина.
— Приступайте, мальчики! Я уверен, мы теперь их сделаем, как маленьких. Я им покажу фанфики! Они у меня увидят эльфийскую порнуху! Грузите вазелин бочками, господа! Грядет Большая Клизма! — выкрикивал Феанаро. — Будете смотреть по телику анимэ, а не в интернете висеть! Ишь ты удумали, на мою семью напраслину возводить!
Леголас едва сумев оторвать эльфийский взор от незабываемого зрелища торжествующего Феанора, перевел его на самодельную обложку самого верхнего тома. Заголовок гласил "Самоучитель для хакера. Напиши "вирус" сам". Автор Куруфинвэ Феанаро. Остальные творения были еще более откровенного содержания. Скажем, такая брошюрка, как "Убей админа" сопровождалась весьма красочными, можно сказать детальными рисунками, отмеченными крайним натурализмом, свойственным творчеству первенца Финвэ.
— А ты что думал? — весело вопрошал Феанаро. — Что я тут дурака валяю? Мелочи — это не мой метод, мой метод — глобальные решения. Или ты думал, что вирусы пишут люди? Три раза "ха-ха".
Видя, что полного понимания со стороны коллег по несчастью и не предвидится, Феанаро решил таки раскрыть свой суперплан.
— Мальчики, вкратце дело обстоит так. Мы заваливаем Интернет, к Морготовой бабушке, и тогда я погляжу, кто из слэшеров сможет напечататься в реале, и кто потратит кровные чтоб купить эту писанину. Держи карман шире, дружок. Пущай Перумова читают.
— А может быть, все-таки проще снова в Поход? — прошептал малодушный Линдир, ужаснувшись предстоящим объемам работы.
Хакерство его совсем не привлекало.
— Чего я там забыл? — удивился Феанаро. — Запомните, мальчики, у Перворождённых длинные руки! И прекрасная память. А у нас впереди много работы.

…Теперь дни Интернета были сочтены.

26.06.2005 г.

Золушка. Постскриптум 

Осень.
Осень не торопилась в этом году, совсем не торопилась. В каких краях заблудились холодные ветры, где спрятались тяжелые темные тучи, с полными карманами затяжных дождей? Неведомо. Но оно и к лучшему, право слово. Серые стволы кленов колоннами подпирают золотой потолок листвы, сквозь которую сияет ослепительно синее, совсем не осеннее небо. Стучат о землю крошечными ядрами спелые каштаны, пахнет теплой пылью, и кусты мелких хризантем радуют взор. В такие дни нужно гулять, и лучше не по парку, а в лесу, а еще лучше — в компании друзей, с плетенкой вина и корзинкой, в которой головка сыра, несколько домашних колбасок, свежая буханка хлеба, и что-нибудь вроде марципановых булочек на десерт.
— Вам скучно, Ваше Высочество?
Тоненький голосок вырвал принцессу из омута приятных мыслей. Видимо, она слишком громко вздохнула.
— Нет, пусть маэстро продолжит.
Так вот… в такие дни нужно гулять на свежем воздухе, наслаждаться последними, теплыми деньками, а не сиднем сидеть в душной комнате и вполуха слушать, как козлообразный придворный менестрель преклонных лет изволит терзать бедную старушку-арфу. Музыке маэстро Люса неуклюже вторила флейта одной из фрейлин. И все это безобразие называлось здесь послеобеденным отдыхом. Здесь — это в королевском дворце, странном месте, где люди изощрялись в способах отравить себе и другим жизнь, выдумывая нелепые церемонии, неукоснительные правила этикета и всякие другие глупости.
Принцесса с тоской поглядела поверх плешивой головы менестреля в окно, из которого открывался великолепный вид на холмы, покрытые виноградниками. Где-то за ними, возможно, даже в лесу её батюшки, в этот момент принц со своей свитой скакал верхом в свое удовольствие. Ей же предстояло прослушать еще одну романтическую балладу, а затем запастись терпением, потому что Катрин станет читать вслух что-нибудь дьявольски нравоучительное. Когда сама умеешь читать, причем бегло и на двух языках, то слушать битый час как кто-то, безо всякого выражения, гнусавит себе под нос страницу за страницей, мучительно вдвойне. Принцесса вспомнила, как совсем недавно она забиралась в свою кровать с книгой и чуть ли не до зари читала о подвигах Роланда, или про диковинные путешествия господина Поло. Правда, потом ей доставалось от мачехи за перевод свечей, но с другой стороны, еще не известно, что хуже — визг склочной и недалекой женщины время от времени, или бесконечная надменная чопорность придворных. Как там любил говаривать батюшка? "Где родился, там и сгодился", — кажется. Батюшка, хоть и высокого рождения человек, но народной мудрости не чурался. Главный Управляющий Королевских лесов всю жизнь прожил вдали от бурных придворных страстей, спокойно пересидев в своем замке все перипетии большой политики. Ему олени, лисы да вепри всегда были дороже королевских почестей.
— Ваше Высочество, Ваше Высочество! Кажется, Его Высочество вернулся с прогулки! — пищит Мадлен, закатывая хитрые голубые глазки в притворном восторге.
Очень хорошо. Наконец-то.
Наследник престола врывается в будуар своей супруги как свежий осенний ветер и пахнет от него прелой листвой, конским потом и совсем немного — полынью. Горькой-прегорькой, как часы ожидания, которые становятся для принцессы все дольше и дольше. Карл сияет белозубой улыбкой и небрежно стряхивает с темных волос прилипшую паутинку, становясь центром всеобщего внимания и не слишком молчаливого обожания фрейлин.
— Как вам понравилась прогулка, Ваше Высочество?
— Вы не устали?
— Ах, вы так надолго похитили у нас наших кавалеров, Ваше Величество…
Ответы кратки и почти резки. Принц не расположен сейчас к куртуазности. "Понравилась", "Нет", "Не говорите глупостей".
Он видит только одну женщину. Свою принцессу. И за этот взгляд, полный огня, можно простить и сдержанное презрение королевы, завистливый шепоток за спиной, невозможность побыть наедине со своими мыслями, просто побыть самой. Как сказал поэт: "Сердце женщины — сосуд, который заполняется любовью к мужчине". Или он сказал по-другому? Какая разница, если любимый зовет тебя в свои объятия.
— Ваше Высочество, сопроводите меня!
Она бабочкой вспорхнула с кресла, вкладывая прохладные пальчики в горячую широкую ладонь мужа. Его губы коснулись уха, и от теплого дыхания сильнее забилось сердце.
— Я так соскучился, Ваше Высочество.
Какое счастье!
Так почему же кто-то внутри сказал дрожащим от обиды голосом "Ты забыл. Меня зовут Синдерэлла"?

Зима.
До чего же неприятно, когда чужие руки снимают с тебя одежду, украшения, когда тебя вертят как безмозглую куклу, пусть даже делают это со всей возможной осторожностью и щебечут тонкими голосами, точь-в-точь как диковинные желтые птички, подаренные намедни оливковолицым иностранцем-послом! Так и хочется прогнать всех прочь и упасть в кровать прямо в одежде. Пусть думают, что хотят. Пусть смеются над неуклюжей дикаркой.
— Всё! Хватит! Подите вон. Я сама разденусь.
Служанки чуть ли не голосят, но после того, как Принцесса для пущей убедительности запускает в самую нахальную (голосят — голосистую в одном предложении, или наоборот — служанки причитают, а служанка — голосистая)костяной гребень, поспешно ретируются. Чтоб топтаться за дверью и обиженно пыхтеть, подглядывая в замочную скважину.
Господи, как все глупо! Кто же знал, что в этом дворце, куда так стремились сестры, человек перестает принадлежать сам себе! И к этому невозможно привыкнуть. Видят небеса, она старалась! Всеми силами, из кожи лезла вон, стараясь почувствовать себя здесь если не своей, то, по крайней мере, не настолько чужой и чужеродной. По крови, по титулу и рождению Принцесса была выше всех своих фрейлин, и не её вина в том, что она привыкла жить иначе, чем живут эти женщины.
Из драгоценного венецианского зеркала на принцессу глядела чужачка. Рубины и алмазы в диадеме, высокий воротник бального платья, расшитого золотой и серебряной нитью, жемчужное ожерелье, оттягивающее шею, и где-то посреди всей этой почти варварской роскоши — юное лицо. Лицо, еще не успевшее сменить здоровый и такой вульгарный румянец любительницы налетов на чужие малинники, на такую благородную зеленоватую бледность затворницы. В своей девичьей спаленке, отбитой в череде кровавых драк со сводными сестрами в единоличное пользование, у принцессы тоже имелось зеркало. Было оно древнючее, бронзовое, но в его мутных глубинах она видела себя настоящую, живую. Пускай даже с поцарапанным носом или с синяком под глазом. Пускай в простых серебряных сережках, а не в нынешних сверкающих гроздьях бриллиантов, но все равно — самую свободную и счастливую девушку на свете.
Тогда казалось, что бал — это самое лучшее, что с ней может случиться. Он и случился, волшебный и незабываемый. Но возможно, батюшка был прав, когда говорил, что порой женщине хватает одного единственного бала в жизни, чтоб потом помнить его до седых волос, измучить внучек рассказами о том событии, и унести прекрасные воспоминания с собой в могилу. А она, дурочка, не верила. Думала, что много балов не бывает. Оказывается, бывает.
— Что случилось?!
А вот и принц явился. Заметил, наконец, отсутствие супруги.
— Это третий бал за этот месяц. В пост, — говорит она, не поворачивая головы в сторону замершего в дверях Карла.
— Я чем-то обидел вас?
Зачем глядеть на жесткие складки в уголках его губ, говорящие о крайней степени раздражения. Есть ли смысл отвечать?
— Ваше Высочество, я с вами разговариваю, — это сказано уже на тон выше.
— Меня зовут — Синдерэлла, — отвечает она тихо-тихо.
— Я чем-то обидел вас? — спросил недоуменно принц.
Очень хочется заплакать, но королевский дворец не место для слез в присутствии кого бы то ни было. Плакать нужно, накрыв голову подушкой. А лучше — не плакать вовсе, иначе утром Её Величество разглядит признаки расстройства в покраснении век и холодно поинтересуется причиной такого поведения, причем, выберет самый неподходящий момент, публично и, чего доброго, потребует подробнейшего доклада. Словом, унизит каждым словом и жестом.
Принц сменяет гнев на милость.
— Я не понимаю причину твоего недовольства? — говорит он уже совсем другим голосом. Очень похожим на тот голос, которым он когда-то просил милую девушку примерить туфельку. — Ты плохо себя чувствуешь?
— Я прекрасно себя чувствую.
— Лучше бы ты вдруг почувствовала себя плохо! — в сердцах бросает принц.
Намек вполне понятен.
— Именно поэтому король и королева меня ненавидят? Потому, что я до сих пор не беременна?
— Во-первых, они тебя не ненавидят. А во-вторых: они только хотят, чтоб у меня был наследник.
— А ты сам хочешь?
— Так надо.
— Ты же не слишком любишь детей.
Он смотрит на жену так, (здесь либо "так" выделяют запятыми с двух сторон, а лучше — здесь)словно видит впервые.
— Я хочу иметь наследника, и это не имеет никакого отношения к любви к детям, — чеканит Его Высочество.
И так всегда!
— Тогда пойди и скажи их Величествам, что я занемогла. Пусть потешатся надеждой.
— Ты не должна так говорить.
— Это еще почему? Потому, что племенные кобылы не умеют разговаривать? Или потому, что мое мнение здесь вообще никого не интересует?
Карл кусает губы, щурится и колеблется между желанием хлопнуть дверью и желанием обнять свою строптивую принцессу. Он сегодня совсем не хочет ссориться, он ведь так её любит, но искренне не понимает, почему ей не нравится жизнь, о которой мечтают все знатные девушки королевства. О чем мечтают простолюдинки, принцу невдомек, но Его Высочество подозревает, что даже последняя батрачка не отказалась бы стать принцессой, если бы такое было возможно. Разве можно быть несчастной принцессой?
— Мне жаль, что ты так думаешь…
Дверь тихонько закрывается у неё за гордо выпрямленной спиной.
А за окном идет снег. Он укрывает постепенно крыши и деревья, дальние холмы и ближние клумбы. И принцесса отдала бы что угодно, чтоб сейчас стоять на снежной целине и смотреть, как из темного неба сыплются и сыплются снежинки.

Весна.
Королевская прогулка по лесу — это то занятие, где дамы демонстрируют свое остроумие, а кавалеры — ловкость и умение держаться в седле после двух ведерных кубков вина. Для побега из под неусыпного ока фрейлин нужна не абы какая смелость и хитрость. Вот и несется по тропинке серая в яблоко кобыла с удалой всадницей в седле прочь, словно за ней по пятам гонятся адские гончие с самим Люцифером во главе. Времени так мало, а до заветной полянки еще далеко…
Есть в самой чаще, там, где не ступала нога, даже самого завзятого охотника, уютное такое местечко. Полянка — не полянка, ложбинка — не ложбинка, но растет там старый корявый ясень, и летом трава там выше человеческого роста, среди которой не различить, кроме как по журчанью, крошечного родника.
— Крестная!
Женскую фигуру в густой тени почти не видно, но у принцессы очень зоркие глаза. Женщина улыбается и немного склоняет голову в знак приветствия. Она никого не станет по доброй воле именовать "Вашим Высочеством".
— Давно не виделись, милая моя! — говорит она и протягивает руку, чтобы помочь беглянке спешиться.
У неё зеленые, цвета молодой листвы, глаза и волосы с серебристым отблеском, от чего молодое лицо сияет из полумрака, как луна в весеннем небе.
— Ах, Крестная!
Щека прижимается к щеке.
— Надеюсь, ты не рассказывала своему духовнику о столь… экзотическом родстве? — улыбается женщина. — А то, гляди, одной лишь епитимьей не обойдешься.
— За мной стойко держится репутация молчуньи и дикарки.
— Репутация — дело наживное. Что же привело тебя ко мне на этот раз?
Принцесса вглядывается в эту хрупкую знакомую улыбку.
— Ты знала?
— О чем?
— О том, что я не буду там счастлива… о том, что все будет так…
Закушенная губа говорит больше всех слов. И отчаянный блеск в глубине глаз, так похожий на блеск непролитых слез.
— А разве ты была счастлива дома с мачехой и сводными сестрами?
Принцесса топает ножкой в бархатном сапожке.
— Опять отвечаешь вопросом на вопрос? У вас, волшебников, что, так принято всегда?
— Я не волшебница, — строго говорит женщина. — Я тебе сто раз говорила. Ты хотела побывать на балу, куда тебе заказано было ехать?
— Хотела.
— Ты там была?
— Да.
— Я выполнила твое желание. Но исполнение желаний не является волшебством. Твой Карл может исполнить почти все, что ты пожелаешь. Ты же не называешь его колдуном?
— Только давай без нравоучений, — вздыхает принцесса. — Меня только и делают, что учат все, кому не лень.
— Я не учу. Я пытаюсь понять.
— Что здесь понимать? Я там чужая.
Женщина то ли задумалась, то ли прислушалась. Она глядела куда-то в глубину леса, словно спрашивала совета неведомо у кого.
— Я не делала так, чтоб принц влюбился в тебя, — молвила она. — Если бы ты была дурой, хамкой и невежей, то даже в самом роскошном платье, в умопомрачительных драгоценностях, в крошечных туфельках, ты не завладела бы его сердцем. Здесь нет ни моей вины, ни заслуги. Ты все сделала сама. И сама надела вторую туфельку.
— Я люблю его.
— Значит, прими свою жизнь такой, как она есть. Смирись. Так, кажется, учат вас ваши попы?
— Я там чужая, и мне все чужое. И я не могу смириться, — принцесса вот-вот заплачет. — Я думала ты сможешь мне помочь.
— Только добрым словом, милая моя девочка.
Эту грусть ни с чем не перепутаешь. Кто не был бессилен перед неизбежностью, тот не поймет.
— Но… почему?
— Чтобы почувствовать гармонию с любым миром — надо быть внутри него, вырасти в нем, принять его, стать его частью. Ты же пока — часть другого мира.
— Мира слуг и челяди? Там, где отвела для меня место мачеха? Вот уж нет!
— Никто и не говорит, что это твой мир. Но тебя тяготит несвобода, в которой ты живешь в королевском дворце, ты привыкла быть свободной. В мыслях, в словах и поступках.
У Крестной тонкие руки, покрытые легким загаром, руки знатнейшей из знатных, но без аристократической белизны. Как странно…
— Тебе не кажется странным, что принцесса, будущая королева, может быть столь несвободна?
— Не кажется. Так было, есть и будет. Либо ты — Принцесса, либо — ты кто-то другой. Например, Золушка.
— Да… Принцесса Золушка звучит глупо.
"Крестная" разводит руками, изображая растерянность, но на губах её играет лукавая полуулыбка.
Хотя часы не бьют полночь, но разговор пора заканчивать. Иначе принцессу хватятся — и паника, которая возникнет в результате, сравнится только с кануном Великого Потопа. А потом будет столько разговоров…
— Значит, нет никакого способа? — спрашивает принцесса уже с высоты своего седла.
— Есть, — говорит зеленоглазая очень серьезно. — Стать Принцессой, но не забыть о том, что ты когда-то была Золушкой.
Ей самой становится неудобно от ощущения ненужного пафоса в собственных словах.
— Прощай, Крестная.
— Прощай, детка!
Шелестят кусты, и скворец скандалит из зарослей на неловкую всадницу, которая торопится обратно, к своему принцу, к своей жизни, другой жизни.
"Крестная" водит тонким пальчиком по коре старого ясеня.
— А захочешь забыть, не получится, — шепчет она тихо и грустно-прегрустно. — Напомнят. Рано или поздно.
Может быть, она различает в шелесте листвы резкий мужской голос, надменный и в этот миг полный презрения: "Ты хоть помнишь, кем ты была? Золушкой". Но эти слова прозвучат еще не скоро. А может быть, вообще никогда не прозвучат.
Хотя вряд ли.

Про Киатиру 

1. Мой четвертый муж 

— Чем могу вам помочь, благородный сэр рыцарь? Водку в долг не наливаю! Тем более! В дырявый шлем лить — только добро переводить! Не надо буянить. У меня приличное заведение и вышибалам не за красивые глаза плачено. Вот и чудненько! Пиво у меня отменное — темное, светлое и нефильтрованное. Пейте на здоровье! Сортир за углом.
— Да, молодой человек, Киатира — это я. Почему не верится? Мало ли где и что вы слышали. У людей в языке костей, как известно, нету, такого намелят, что только за лавку держись. Такая уж я уродилась…хм… не внушающая… Вам-то чего от меня надобно? Не от меня? А от кого? От мужа моего? А вы, случаем, не из столицы будете? Нет? Ну и слава Небесам!
Не нравится мне ваша идея, молодой человек… Очень приятно, сэр Фреддрик, будем знакомы. Опять Темного Властелина воевать? Вот, что я вам скажу, не напасешься на вас темных властелинов. Чуть только оперится, окрепнет очередной, тут как тут Отряд и давай рубить болезного. Совсем народ обнаглел, всем подавай Царство Добра и Света, а про Равновесие никто и не думает. Вы слишком молоды, сэр Фреддрик, а я, например, видела это Царство своими глазами. В частности, левым. А правый мне тогда выколол Главный Паладин Справедливости. Самолично.
Так! Спокойно! Только не в обморок! Вот стаканчик пива за счет заведения. Муха-бляха, приходят всякие сопляки неподготовленные, потом их откачивай нашатырем.
Я, миленький, между прочим, не просто Киатира-трактирщица, я — Киатира Драконица. А вот и правда! Прабабка моя пузо с драконом-оборотнем нагуляла. Уж как так получилось — мне не ведомо, но где вы теперь найдете чистокровного. Не зарекайтесь, юноша. Иные кичатся 12 поколениями чистокровных предков, а копни глубже сразу окажется, что какая-нибудь прародительница подолом не только перед законным супругом крутила, но и горными троллями не брезговала.
С другой стороны, если бы не прадедушка-дракон, ходила бы сейчас с повязкой на лице. Конечно, не пошло бы. Но я и одним глазиком, пока второй не отрос, так насмотрелась на торжество Добра и Света, что еле ноги унесла. А были бы крылья — улетела бы. Я тогда так объелась Равенством, что с перепугу за гнома замуж вышла. И не надо смеяться, юноша. Алмазы, рубины и сапфиры — лучшие друзья девушек.
Оно, знаете, как бывает. В юности выскочишь за плохого парня — обожжешься, как говорится, на кипящем молоке, потом на ключевую воду дуешь. С орками хорошо пиво хлестать и стенка на стенку бить морды ходить, а мужья из них паршивые. Положим, бить меня мой первый супружник не бил, но все равно неприятно жить с задирой и психопатом. Тогда я в другую крайность бросилась. В смысле? За светлого эльфа вышла замуж.
А-а-а-а! Я так и знала, что Тариэль решил мне очередную свинью подложить. Передайте ему, что при встрече оборву уши и лук об хребет поломаю. Не может простить, сволочь ушастая, что ушла от него к гному. Как денег просить, так он золотым эланором цветет! Дорин хоть и жлоб, каких свет не видывал, но до таких пакостей никогда не опускался. Пару раз по пьяни с братьями своими пытался разгромить трактир. Сгоряча, конечно. Потом извиняться приходил, когда ноги срослись.
Ага! Это мой топор висит. Роскошная вещь подгорной ковки — мой свадебный подарок. На мужчин действует смертельно. Нет, вы не правильно поняли, сэр Фреддрик! Не обухом по голове. Это каждый дурак умеет. А я как надену митриловую кольчугу, высокие сапожки из кожи василиска, щит дубовый, обшитый кожами Великого Змея, возьму в левую руку, а в правую этот топор, вот тут-то мужики от восхищения с ног валятся и сами собой в штабеля укладываются. Только не надо мне в декольте заглядывать, сэр Фреддрик. Я — девушка приличная и замужняя.
Да не пойдет Лииниарр с вашим Отрядом. Во-первых, неэтично темному эльфу против Темного Властелина выступать. Ну и пусть душа светлая. А воспитание, куда девать прикажите? Во-о-о-от! А во-вторых, миленький мой, не в настроении мой супруг последние несколько лет. Запой у него. Это понимать надо, а не нос воротить. Оно как получилось… Жил себе Лииниарр анх'Эдорр в своих Темных горах, с детства поклонялся Черной Богине, мамка у него строгая была, потом наставник такой попался, что не позавидуешь. Все остальные темные эльфы чувствуют себя прекрасно, а он все время не в своей тарелке. И обряды у Черной Богини чересчур кровавые какие-то, и братья-сестры злые, и наставник — садюга-живодер. В общем, терпел он терпел, а потом сбежал к Светлым. Прибился к нашему Отряду, проявил себя настоящим героем. Вот-вот, про это все знают. Накропали про нашу с ним встречу и любовь с десяток баллад, одна другой слащавей. Однако же распался наш Отряд, а обычная жизнь — штука тяжелая. На войне там все понятно: впереди — враг, рядом — друг. Да кому угодно, с такой вот удивительной, по-настоящему светлой душой, тяжко придется, пока втянется в обыденность. Тут любой запьет. От чего? От несовершенства мира, вот от чего, молодой человек! Благородный король на поверку оказывается самодуром и тираном, мудрый жрец — развратником, рыцарь — разбойником. Э-э-эх! Еще узнаете, сэр Фреддрик. У вас, как говорится, всё впереди.
Сразу видно, что вы редко с эльфами дело имеете. Тариэль — не в счет. Того хлебом не корми, дай порисоваться своей воспитанностью и благонравием. Нет, он вовсе не плохой, просто лицемер немножечко.
А Лииниарр без меня пропадет. Запой — это же не навечно. Ну, еще с несколько лет… Так я потерплю. Он ведь не драться лезет, когда выпьет, а садится стихи и прозу писать. Помните, я вас спрашивал насчет столицы. Тут недавно понаехали креативщики какие-то, реццен. занты…зенты. А на вид — обычные мужеложцы. Колечки, сережки, бантики, ленточки, гламур… Тьфу! И давай бедолагу обзывать — певцом извращенного эротизма, классиком порнографической литературы и гением матерного слова. А когда один из этих пи…сателей посетовал на гетеросексуальную ориентацию Лииниарра, то я едва успела мужнину руку с отравленным клинком перехватить. Чуть скандал не приключился, честное слово. Это ж надо, чтобы такие гадости темному эльфу предлагать. Светлый бы дамские романы сочинял. Там хоть тиражи приличные…
Теперь мой на матерные частушки переключился. С горя. "Мимо тещиного дома…" вы уже, наверное, слышали?
Такие дела, сэр Фреддрик. Приходите-ка лет через пяток. Лииниарр привыкнет к несовершенству мира, я может снова сподоблюсь на подвиги, Темный Властелин как раз заматереет по-взрослому, да и у вас усы отрастут погуще.
Будьте здоровы! Всего наилучшего! А Тариэлю передайте, что хрен я ему теперь деньжат подкину. Счастливой дороги!
Так… еще одного спровадила… уфф!
Чего? Опять водки? Бармен, сэру благородному рыцарю больше не наливать!
26.02.2007

2. Ещё одна ведьма 

Дело было вечером. Я уже собралась закрывать заведение. Все одно дождь лил весь день, как из ведра, а ветер дул просто ледяной. В такую погоду хороший хозяин собаку на двор не выгонит, не то чтобы по кабакам идти шататься. Завсегдатаи мои, поди, к жонкам под бок поспешили забраться. Кто к чьим, естественно. Кто вспомнил о родимой супружнице, а кто и к чужой стопы направил. Дело такое. Лииниарр тоже, между прочим, пару раз спускался в трапезную. Якобы горло промочить, а на деле меня пониже спины ущипнуть. Это, надо понимать, намек был. Что-что, а намеки я понимаю.
В общем, в трактире ни души, дождь лупит, выручка паршивая, и самое время прихватить бутылочку "Драконьей крови" и отправиться в спальню испытывать на любимом муже новый пеньюарчик романтического оттенка фиолетового. И пусть Лииниарр только попробует хоть ленточку на нем порвать. Страсть страстью, а ценник он видел.
И тут на тебе — стук в дверь. Робкий такой, просящий. Обычно я собственных правил не нарушаю. Если на двери висит табличка "Закрыто", то будь ты хоть тролль, хоть король, хоть сам троюродный кузен дедушкиной второй жены — З. Мейгорынитч, а ходи-ка ты мимо.
Но тут, словно кто под локоток толкнул: мол, открой и погляди, кого ненастье привело к твоему порогу. Открываю и вижу. Стоит девчонка, зареванная, плащ насквозь мокрый, с волос грязь какая-то течет, нос красный от простуды. Ага! Как говаривал мой второй супруг, — картина маслом под названием "Приплыли". В чем-чем, а в вопросах живописи Тариэль лучше всех разбирается. Я молчу про литературу. Ты ему: "Три эльфийским владыкам в подзвездный предел…", а он сразу и не задумываясь: "Ник Перумов". Вот что значит высшее образование!
Словом, смотрю я и вижу — типичная абитуриентка Высшей Магической Академии имени Г. Поттера. Даже волосы в рыжий цвет успела покрасить. Неудачно, правда, вышло. Явно краска дешевая была, потому что вся мордашка у будущей магички в буро-малиновых разводах. Видят Высокие Небеса, не в моем обыкновении этих дурищ жалеть, но девчонка показалась мне слишком уж молоденькой и перепуганной, чтоб выгонять её на ночь глядя в дождь. Я хоть и драконница частично, а сердце у меня все ж таки доброе.
— Заходи, милочка, не стесняйся, — говорю. — В эдакую непогоду юным леди лучше возле очага греться и кушать шоколадные конфеты, а не по тракту шататься. Отдавай-ка свой плащ Бобби, да присаживайтесь к огоньку. Сейчас я тебя чаем напою и бисквитами накормлю.
На Бобби, конечно, пришлось шикнуть, чтобы удосужился оторвать свою толстую задницу от лавки и обслужил клиентку как полагается. Нет, я когда-нибудь обязательно выгоню этого ленивого дармоеда взашей, как уже тысячу раз обещала, но так и не сделала. Или, того хуже, продам своей свекрухе на опыты. Хотя мы с ней в жестких контрах уж который год, но от жирненького раба она точно не откажется. Что-то в этом духе я Бобби посулила и на этот раз. Я вам скажу, что такая угроза лучше всего помогает для стимуляции умственной деятельности и физической активности вкрай обленившейся прислуги. Главное, чтобы Лииниарр не слышал. Обижается шибко.
Под плащиком у моей нежданной гостьи обнаружилась полная экипировка настоящей ведьмы: штанишки в обтяжку (3 серебряных кроны и 6 медяков), ботфортики кожаные красного цвета (10 серебряных крон), широкий пояс с медными накладками (7 серебряных корон), шелковая рубашечка (5 с половиной серебряных корон), а под ней кожаный лифчик самого маленького размерчика (самодельный). Н-да… Ведьмой быть нынче весьма накладно.
Про её меч я без смеха рассказывать вообще не могу. Из старой лыжи она его выпилила, что ли? Запущенный случай!
— Тебя как звать, красота ненаглядная? — спрашиваю её.
— Маа-а-а-а-ари-й-й-йа!
— Мария? Марусечка, значится.
— Мария Сюзанна! — поправляет меня гостья.
Ну, Мария — так Мария, и Сюзанна — так Сюзанна. Разве ж я против?
— Куда путь держишь?
— На ведьму иду учиться. В Магическую Академию.
Кто б видел, КАК она это сказала. Так, словно в "магичке" только одной её и не хватает. Для полного, так сказать, счастья.
— А на какой факультет собираешься поступать?
— На некромантию или на драконоборческий, — решительно заявляет Мария Сюзанна.
Хорошо, хоть не на анимэ, подумала я. Ну не понимаю я эти новомодные течения. Эмо-яги всякие, сетевые маги-тологи… Как их там? Ну, эти…А! Гламурные оборотни. Видела я, видела, но чтобы волколак с розовым бантиком, наманикюренными когтями и здоровенным стразом под хвостом… Куда мир катится, не понятно!
Раньше все проще было. Ведьма она и есть ведьма: с черным котом, вороном и в полосатых чулках. Если ведьмак, то с двумя мечами — серебряным и стальным, а некромант в черном балахоне и с отрядом свежих зомби. Вся ясно и понятно. А в ботфортах и кожаных бюстгальтерах ходили только жрицы темного бога ДеСада.
— На драконоборческий только мальчиков берут, — честно предупреждаю я.
— Это еще почему? Дискриминация по половому признаку? — подозрительно спрашивает девчонка.
— Нет, — говорю. — Во-первых, не каждая девочка согласиться, чтобы через полгода у неё личико от шрамов и ожогов стало похоже на свиное рыло, во-вторых, для того, чтобы таскать на себе тяжеленные доспехи нужно комплекцию соответствующую иметь и вес под девять пудов. Да и не женское это дело, если честно.
И подмигнула своим третьим веком. Не Марии Сюзанне, конечно, а прислуге. Ишь ты! Растопырили уши. Даром, что у половины они разной степени заостренности. В основном, благодаря стараниям моего бывшего и его светлейших сородичей. Хотя я как раз ничего против не имею, некоторым боком получается родня. Если бы ихние мамашки им еще имена нормальные давали, то вообще никаких проблем. А то назовут Григорием Дариэлевичем, а парню потом мучайся сто пятьдесят лет подряд.
— А на некромантский девушек хоть принимают?
— А как же! — усмехаюсь я. — Особенно юных девственниц в качестве учебных пособий, — и поспешно добавила в качестве уточнения: — Мертвых, естественно. Живых тоже принимают, не бойся. Хотя я на твоем месте подумала бы.
Вижу, гостья мокроносая глядит уж совсем неласково, точно бесененок на опытного экзорциста.
— И не думайте меня отговаривать! Я уже все решила.
— Да разве ж я против? Это ж не мне червивых мертвецов из земли поднимать в темную новолунную ночь, — пожала я плечами. — Хотя я к разным хамам привычная, ко мне в трактир подонков разных много ходит.
— А это здесь при чем? — не поняла Марийка.
— Как это при чем? Практические занятия обычно проводят в местах массовых воинских захоронений. Приличных воинов после битвы хоронят на родине с почестями, понятное дело, там вам никто не даст мертвяков поднимать. А всякую шваль — наемников безродных закапывают в общей могиле — самое лучшее место для обучения некромантов. Ты, главное, лекции не пропускай и учителя слушай внимательно. А то за некоторыми нерадивыми студентками зомби по полночи гонялись.
Гляжу, деваха побледнела и дышит как-то совсем тяжело. Надо скорее тему менять, а то в обморок упадет или блеванет. Чувствительные нынче барышни пошли. А туда же — в некромантки!
— На заклинательницы погоды в этом году конкурс большой, — рассуждаю я дальше, подкладывая девчонке кусочек кекса. — А на целительство и травничество набор сокращен вдвое. Ты случаем, не оборотень?
Мэри грустно помотала головой, мол, не сподобилась. Потом призадумалась и как выдаст ни с того ни с сего:
— У меня дедушка по отцовской линии наполовину вампир. Ап-чхи!
Хм… Либо дедушка бабушке наврал, чтобы сподручнее было под юбку залезть, либо бабушка от заезжего молодца прижила Марийкиного папу. Драконья кровь в жилах позволяет видеть сокрытое, а моя простуженная гостья, в свою очередь, могла гордиться исключительно человеческими генами. Нынче такое встретишь нечасто.
Я ей так и сказала, но глупая девчонка, нет чтобы обрадоваться, разобиделась не на шутку.
— Ап-чхи! Я на одну восьмушку вампирка! Это все говорят. Ап-чхи!
Ага! Особенно, мамка с папкой бурчат, когда ты новое платье требуешь, спиногрызка разэдакая.
— Будь здорова, дева.
Мордашка у Марии Сюзанны вытягивается, ротик приоткрывается, глазки становятся размером с чайное блюдце. А уж как они сразу блестеть начинают — что твои бриллианты в короне. И ничего тут нет удивительного! Это Лииниарр анх'Эдорр собственной персоной, мой законный супруг и совладелец трактира. У меня тоже поначалу такое выражение с лица сходить не успевало, поэтому девочку я не осуждала ничуть.
Вы когда-нибудь видели некрасивого темного эльфа? Но господин анх'Эдорр вне всякой конкуренции. А ну-ка, шесть футов росту, роскошное мускулистое тело, смуглая кожа с золотистым отливом, серебряно-белая грива шелковых волос, лежащая на широких плечах, и синие, как вечернее небо, глаза. Умолчу о более интимных достоинствах моего благоверного, ибо юным девам о таких вещах знать не полагается, но и без этого сокровенного знания он производит на женщин неизгладимое впечатление. На мужчин, кстати, тоже. Особо навязчивых извращенцев мы закапываем в саду между розовыми кустами, что вдоль забора растут. Чтоб там не болтали о нравах, царящих в Темных горах, но мужеложцев там очень не любят. И лучше не рассказывать на сон грядущий, что дроу делают с пойманными слешерами. Даже пересказывать дурно делается.
Ну, так вот. Пока девчонка звонко хлопает ресницами, а Лииниарр, почухивая голое пузо, медленно сходит вниз по лестнице, я с некоторым ужасом понимаю, что супруг мой сегодня вечером абсолютно трезв, а потому невероятно зол и ядовит.
Эх! Бедная Мэри!
— А! Еще одна ведьма… — говорит Лииниарр, брезгливо рассматривая девицу и не переставая лениво почесывать живот. — Им там в Академии медом что ли намазано,?
Для дроу все эти магические школы — только смех один. А моего мужа хлебом не корми, а дай какого-нибудь человечьего архимага издевками до апоплексического удара довести.
— Судя по наряду, барышня намылилась в некромантки, — сразу догадался Лииниарр, пристально изучив ботфорты и бюстгальтер. — Согласен — готично!
— А-а-а-апчхи!
— Бедненькая! Зеленки принести? — спрашивает он эдак участливо. Прямо не дроу, а чисто ангел милосердия.
— За-а-а-чем зеленку?
— Прыщики твои замазать, — похабно ухмыляется темный эльф, кивая на содержимое самодельного кожаного лифчика.
— Лииниарр! — возмущенно фыркаю я. — Тебе не стыдно так вести себя с юной девушкой?
Совесть и темные эльфы — нечто несочетаемое. Так же как гномы и щедрость, или, например, вампиры и вегетарианство. Супруг мой, разумеется, хохотал над пунцоволицей ведьмой без всякого стеснения.
— А ей — можно? Дорогая, ты уже рассказала нашей гостье, сколько в этом году мимо нашего трактира прошло рыжих ведьм в кожаном прикиде?
— Триста шестьдесят две, — машинально говорю я.
— И сколько из них приняли в Академию? — тихо спрашивает Мария Сюзанна.
Мы с Лииниарром переглянулись. Память у него отличная.
— Десятерых. Одна была действительно талантливой магичкой, еще восемь тоже не слабые девицы, и еще одна — по блату. Принцессе крови и любовнице Императора Запада ректор отказать не посмел, хоть способностей у неё было чуть выше среднего.
— А остальные куда делись? — удрученно полюбопытствовала Мэри.
— Большинство вернулись к родителям с поджатыми хвостами, некоторые по борделям осели, а несколько таки попали к некромантам — в виде учебных пособий, — разъяснила я.
— Я бы на твоем месте подался в пифии, — рассуждает дроу. — От их курева вставляет круто. Заодно, потом расскажешь, что они в табачок, кроме лаврового листа добавляют.
Нет, все-таки темное воспитание сказывается даже на обладателе очень светлой души. Разве можно такое советовать невинной девушке? Бесстыжая эльфячья морда!
Но возмутиться как следует я не успела. Лииниарр решил проэкзаменовать абитуриентку на профпригодность. Спросите, как? Да, легко. Три медных стаканчика и вишневая косточка — лучший способ определить магические способности и знак гороскопа. Кто родился под созвездием Лоха, тот никогда не догадается, что косточка между пальцами, а не под одним из стаканчиков. А в Лохах, как известно, волшебства нет. Как и золота в Серых горах.
Короче, мини-экзамен Мэри Сью провалила. Вы же знаете, какие дроу неделикатные? Лииниарр так ей сразу и сказал:
— Дура ты крашеная и не выйдет из тебя ведьмы.
После этих убийственных фактов малышка совсем скисла, но все-таки удержалась от слез.
— Что же мне делать?
— Домой топать! — посоветовал Лииниарр. — Мама с папой, небось, извелись уже, ищут по всем придорожным канавам.
— У меня денег нет-у-у-у-у-у!
Я так и знала!
Юница рыдает, супруг задумчиво чухает пузо (что у них в Темных горах за идиотская привычка — завязывать рубашку узлом на животе?) и на меня поглядывает, и я даже знаю, о чем он в этот миг думает. О том же, о чем и я: "Надо завязывать с благотворительностью, ибо пока закончится мода на рыжих ведьм, мы тут разоримся вконец!"
Вот, казалось бы, я — на четверть драконица, Лииниарр — дроу, нам по идее надо не трактир содержать, а разбойничий притон, и всяких глупых дурёх, вместо того, чтобы вытягивать из неприятностей, в бордели продавать. Иногда едва за локти себя не кусаю (благо, дотянуться могу), а душу светлую никуда не денешь.
В общем, уложили мы Марусю спать в комнате для гостей, потом для снятия стресса опрокинули по рюмашке "Дзиртовки" с солью и лимончиком.
— Неужели я тоже была такой же дурехой? — удивленно спросила я Лииниара уже на пороге спальни.
— Ты была гораздо умнее, дорогая, ты сразу подалась в Отряд!
А ведь прав, остроухий рифмоплет. Спасибо тетушке родной. Она у меня "магичку" окончила. С отличием, между прочим. От её рассказов о суровых буднях студеозов-волшебников до сих пор в жилах кровь стынет.
Битвы на подушках, попойки, гулянки, прогулы… Фигушки! Это для рекламных плакатов! А подъем в 5 утра, баланда на завтрак, розги и карцеры — не хотите?!
А потом еще удивляются, что добрых волшебниц не бывает, одни лишь злые ведьмы и черные колдуньи.
От мрачных мыслей меня отвлек мурлыкающий голос темноэльфийского мужа:
— Ки, ты, кажется, мне собиралась обновочку показать…
А я и не забыла вовсе…
Кстати, зря я боялась, Лииниарр пеньюарчик таки не порвал. Умеет ведь, когда хочет.
04.09.2007 г.

3. Драконьи сокровища 

Вот ведь бывают такие паршивые деньки, когда все идет наперекосяк. Впоследствии, по здравому размышлению, приходишь к выводу, что лучше всего было бы проваляться целый день в постели и носа из-под одеяла не казать до самого вечера. Читать чего-нибудь поучительное, прихлебывая теплое вино с корицей, а там, глядишь, и любимый муж решит присоединиться к общему безделью. Ему, собственно, не привыкать…
Ан нет! Фигушки!
Утро началось с подсчета убытков. Одной посуды битой на десять с половиной сребреников набралось. Не говоря уж о выбитом окне и поломанной лавке. Думаете, наемники перепились и буянили? Ничего подобного!
Накануне сосед-шорник Ленигэн справлял в моем трактире поминки по усопшему дядюшке. Демоны его раздери! Я имею в виду самого Лени, потому что его покойного родича в преисподней уже лет десять поджидали с нетерпением. По случаю получения скромного наследства в виде трех тощих овец, сундука набитого всяким мусором и фарфоровой супницы, Лени решил срочно выйти из многодневного запоя, чтобы проводить дядюшку в последний путь как полагается.
Ну и проводил. Вообще-то у нас сразу после скорбной погребальной церемонии всем полагается нажраться до заворота кишок, напиться до полусмерти и подраться с каждым, чья рожа не внушает никакого доверия. Хотелось бы мне видеть хоть одну рожу в нашем мирном городишке, которая это самое доверие внушает. Нет, брешу. Есть! У тети Соньи — тролльши, у неё всё внушает, начиная от шиньона из грифоньего хвоста и заканчивая размером бюста. Но во время городских праздников, к которым относятся не только поминки, но и свадьбы, тетя Сонья принципиально сидит дома и из-за занавесок зорко наблюдает, кто и к кому потом зашел на чашечку кофе. Охраняет общественную мораль.
И при мысли о том, как любезная соседушка распишет вчерашнее происшествие, у меня окончательно испортилось настроение. Вернее сказать, в тот момент я так искренне полагала. Ведь как это часто бывает, ты думаешь, что хуже быть не может, дальше идти некуда, а тем паче глубже падать, а на самом деле неприятности только начинаются.
Ну, значит, сижу я над учетной книгой и роняю скупую слезу прямо на итоговую цифру графы "Убытки", в этот момент дверь с треском распахивается настежь, и что я вижу? Ба! Мой предпоследний муж! Получи дракон баллистой от эльфийского бойца.
Скажите честно, вы любите гномов? Когда они шумной ватагой вваливаются в ваш дом, попутно доламывая чудом уцелевшую накануне дверь, когда швыряют на лавки вонючие и стоящие колом от грязи плащи, когда харкают на свежевымытый пол и смачно сморкаются в занавески, а так же обдают вас запахом перегара, чеснока и лука, вы их сильно любите? Я — нет! Особенно, когда один из них щипает меня за ягодицу, одновременно пытаясь запечатлеть на щеке нежный дружеский поцелуй.
— Дорин! Руки убери!
Кричать на весь трактир я, конечно, не стала, но прошипела так знатно и проникновенно, как не каждая чистокровная драконица сумеет. На то были свои резоны. Во-первых, у дроу очень чуткий слух, во-вторых, Лииниарр гномов не любит гораздо откровеннее, чем я, в-третьих, Дорин не такой уж и плохой парень, если разобраться, а мне бы не хотелось объяснять многочисленной подгорной родне причину его безвременной гибели во цвете лет.
— Твой дома? — тихо спросил Дорин, сразу догадавшись о причине смены тональности моего голоса. — Так бы сразу и сказала.
— А ты бы взял да и спросил, — посоветовала я. — Чего тебе надобно?
Глупый вопрос — согласна. Гномы никогда не появляются просто так. Если у вас в родственники затесался кто-то из этого племени, то можете не рассчитывать на визиты вежливости или подарки к незначительным праздникам, не ждите, что вас будут проведывать во время болезни, не зовите на день рождения вашей бабушки, потому что бородатые хамы появляются в поле вашего зрения только тогда, когда им от вас что-то надо. Причем срочно и вероятнее всего деньги.
— Не дам! — сказала я твердо, поражая бывшего мужа нечеловеческой проницательностью.
— Ки! Ну, пожалуйста! — жалобно прогудел Дорин. — Позарез надо! Дело-то верное!
Кто бы знал, сколько раз я слышала этот гнусавый бас во всех возможных комбинациях. "Ки, ну я ж тебя люблю дуру такую!", "Ки, мама будет шибко ругаться", "Ки, зачем тебе колечко?" и коронное — "Ки, дай денег!". А уж про "верные дела" моего бывшего я могу написать три тома каждый толщиной с "Властелина колец". Нашлись бы только читатели.
— У мамочки своей надо было денежку просить, — победно заявила я. — Сказал бы, что на леденцы не хватает.
Дорин побагровел. Великие Драконы, как давно я мечтала сказать ему нечто подобное, да еще в присутствии друзей-приятелей. Те, радостно булькнули в бороды, подавляя всеми силами смех. Моя бывшая свекровь даже среди гномих слыла неимоверной жадиной. Но, когда она пыталась зажать мой свадебный подарок, Дорин посчитал сей поступок в высшей степени благоразумным, а когда вместо серебра и каменьев на очередное "верное дело" мамочка кукиш подсунула ему самому — это уже совсем другой разговор.
— Ки, я тебе все расскажу, только ты послушай, — попросил Дорин, прямо на глазах превращаясь из подгорного мужлана в обходительного джентльмена. Сразу видно — мужчина сильно нуждается в наличных!
Он взял меня под ручку и отвел в сторонку, рискуя, между прочим, заработать у сородичей репутацию дамского угодника, что в гномьей среде сродни позорнейшему клейму. Оно ж понятно, за закрытыми дверями они перед женами и матерями стелются, а в чисто мужской компании баб принято грязно поносить и всячески презирать.
И ни капельки это не лицемерие! Мужская солидарность называется. О как!
— Ну, рассказывай, куда ж деваться-то, — согласилась я.
И мысленно прикинула, как долго Лииниарр еще будет страдать над непокорной рифмой к слову "засранец". Все ж таки драка гномоненавистника с эльфофобом мои планы не входила.
Честно слово, лучше бы Дорин молчал.
Ничего более идиотского с визита незадачливой ведьмы Марии Сюзанны слышать мне не доводилось. По крайней мере, я так думала в тот миг.
Оказывается на торжище в славном граде Песий Хвост какой-то резвый мошенник умудрился втюхать Доринову младшему братцу Взаду карту драконьего сокровища. Прозвище у Взада очень верное — Кувалда, не только из-за соответствующей формы черепа, а оттого, что полностью отражает его умственные способности. Словом, надурить Кувалду может при желании даже пятилетний ребенок, но к моему искреннему изумлению, базарный прохиндей гнома все-таки не обманул. Карта была настоящая, самая что ни на есть всамделишная, с точным указанием места. Я-то уж разбираюсь в таких вещах. Вот только предлагаемая к разграблению сокровищница вовсе не такая уж заброшенная.
— А ты знаешь, что дракон — хозяин клада жив-живехонек и по сей день неусыпно стережет свою пещеру от посягательств? — полюбопытствовала я на всякий случай.
— Знаю! — радостно объявил Дорин, сияя как новый золотой слиток.
— А ты знаешь, как его звать? — не унималась я, начиная подозревать бывшего мужа в тяжком и внезапном воспалении мозга.
— Как?
— Черный Бумер, — отвечаю я и вижу, как светло-голубые глаза Дорина разгораются синим пламенем алчности.
Он слюнями начинает давиться, ручонками делать загребательные движения и трястись как в лихорадке. У гномов это бывает. От жадности. Так и называется по-научному — острая амфибиотропная асфиксия.
— Ки! Это же мой единственный шанс! Дай мне денег, чтоб нанять полдюжины драконоборцев, ты в накладе не останешься. 10… Нет! 15 процентов — твои!
На длинных рыжеватых ресницах у гнома заблестели слезы от избытка высоких чувств. Видимо он сам от себя подобной щедрости не ждал.
Видели когда-нибудь рыдающего гнома? И не увидите, до тех пор, пока не доведется стать свидетелем дележа добычи. Более искренних и обильных слез не обнаружить даже на щеках невинной юной красавицы, насильно отдаваемой в жены древнему старцу-некроманту.
— Дорин, я ж тебя вроде по голове никогда не била, — напомнила я ему старую историю. — Только ноги переломала, если память меня не подводит. А она не подводит. Ты еще помнишь кто таков Черный Бумер?
— Да все я помню, — отмахнулся гном. — Но такой куш сорвать только раз в жизни удается.
— Вот это ты верно заметил, — согласилась я. — В самую точку, можно сказать. Пасть Бумера будет последнее, что ты увидишь в жизни. Короче, ты мне не чужой и на верную погибель я тебя не отправлю. И денег, само собой, не дам.
— Ки!!!
Такое ощущение, что я разговаривала с наглухо закрытыми вратами в гномье царство. Драконы, как таковые, вообще существа не слишком приятные в общении. А чего еще ждать от бронированной здоровенной и к тому же бессмертной ящерицы? Так вот Черный Бумер среди своих сородичей считается грубияном и наглой скотиной.
И я могу допустить, чтобы эдакая сволочь запросто так сожрала моего, пусть бывшего, но все-таки мужа? Ни-ког-да!
С гномами нельзя разводить долгую агитацию, они этого не любят и не понимают.
— Шиш тебе! — отрезала я, легкоузнаваемой комбинацией из трех пальцев давая понять, что наша содержательная беседа окончена.
Возмущению Дорина не было предела. А ну-ка! Бывшая жена в кои-то веки напрямую отказалась оплачивать его аферы! Да как она, то бишь, я посмела?
Дело не в том, что я к Дорину питаю какие-то особенные чувства, просто жалко мне его. Честное слово! Думаете, я бы вышла замуж за обыкновенного гнома? Фигушки! Это ж скука смертная, да и симпатичных парней среди них не так уж много. А Дорин и ростом удался (мне по плечо), и на лицо очень даже ничего, а главное, непоседа он, к тому же любопытный и отчаянный. Редчайший случай средь подгорного народа.
Одно время я чувствовала себя шибко виноватой за то, что ушла от него. Потихонечку деньжат подкидывала, пока Лиин не видит, "забывая" при этом напоминать про долг. А однажды познакомила с девушкой из хорошей семьи. Орочьей. М-да…
— Я тебя золотом осыпал! Я тебя перед мамой защищал! Ты уже ничего не помнишь, неблагодарная! — возопил вконец обнаглевший гном.
На словах — да, осыпал, а на деле я из него каждое колечко, если не клещами выдирала. то зубами выгрызала. Обидно же! Муж — гном, а у меня ни колечка, ни браслетика. А про маму вообще лучше не вспоминать. Впрочем, на свекровей мне всегда не везло. Видно судьба такая.
Но припоминать былую "щедрость" я не стала. Зато сказала как бы невзначай:
— Дорин, ты мне еще должен за предыдущее "верное дельце". Ровно пятьдесят три сребренника, — и осторожненько выпустила когти. Тоже вроде случайно.
Лучше бы я ему сразу этими когтями в рожу вцепилась, как это заведено в порядочных гномьих семьях. Эх, как же Дорин разорался, как разошелся! И про сородичей своих забыл, и про стыд, и про совесть, и что самое страшное, про Лииниарра.
Я даже голову втянула в плечи. Еще одной драки в течение одних суток наше заведение не выдержит, это уж как пить дать. Однако же, то ли вдохновение моего дроу посетило, то ли ему лень было отрывать свой зад от удобного кресла в гостиной, но на гневные гномьи возгласы Лииниар никак не отреагировал. То бишь не примчался с мечом наперевес делать из Дорина отбивные по рецепту своей мамочки.
Вот и славненько, облегченно вздохнула я, и решила воззвать к гласу рассудка, который есть в наличии у каждого гнома хотя бы теоретически.
Иногда я умею скулить очень жалобно и сетовать на нелегкую жизнь не хуже профессиональной нищенки.
— Ну, посуди сам: до сей поры никто из пещеры Черного Бумера живым не уходил, тебя он тоже сожрет. И плакали мои денежки в поте лица заработанные. Дорин, ну ты хоть совесть-то имей. Я ж не бездонная бочка. Ты приходишь — денег на авантюру просишь, Тариэль — на очередную девицу. Так скоро и Шлёп повадится ко мне ходить — на подготовку к разбойничьим набегам. Тогда его Лиин точно убьет.
— Хм! А я думал — уже убил, — хмыкнул гном. — Жалость-то какая.
— Какой ты злой, Дорин, — притворно обиделась я. — Расист бородатый!
Гном поджал обиженно губы
— Оскорбить желаешь? Я ненавижу расизм и орков. Особенно этого твоего… Огромную Глыбу…
— Огромный Гранитный Камень Внезапно Обрушивающийся на Головы Врагов, — поправила я Дорина. — Не можешь запомнить полное имя, то зови просто — Шлёп. Кстати, он гномов тоже ненавидит.
— А нас-то за что? — искренне изумился бывший супруг, всплеснув руками.
Скажите на милость, какое удивление!
И в самом деле, как можно ненавидеть милого гномьего парня Взада Кувалду, который после долгого и тщательного изучения недр своих ноздрей, радостно демонстрирует козявку всем клиентам моего трактира?
В это время от мощного удара на середину зала вылетает многострадальная дверь, и в дверном проеме я вижу очень знакомый силуэт. Нет, это не очередной из моих мужей. Это же Арни-Драконоборец со товарищи! Вот ведь горе-то… тьфу ты… радость-то какая!
— Ага! Попался, мошенник! — проревел Арни, вонзая гневный взор в перепуганого насмерть Дорина.
Из последовавшего за столь внезапным появлением монолога знаменитого драконоборца, я узнала о бывшем муженьке много нового. В основном, о его прогрессирующей жадности. Нельзя, ну нельзя обманывать в денежных расчетах профессиональных борцов с драконами, нехорошо это и непорядочно. Я так думаю… Они ведь не зря работают по 100-процентной предоплате, у них специфика профессии. Да и назначить встречу прямо возле логова Черного Бумера, заранее о сём факте не предупредив, тоже огромное свинство. Бумер, естественно, не потерпел незваного соседства и изрядно проредил отряд драконоборцев. Те еле отбились и, причем самое обидное, совершенно бескорыстно, что соратникам Арни вовсе не свойственно.
Драконоборец не стеснялся в выражениях, коих следует воздерживаться в присутствие женщин и детей, требуя оплаты и компенсации морального ущерба. На что Дорин заявил, что незапланированная встреча с объектом охоты личное дело Арни и оплачивать бестолковую драку с драконом он не намерен.
(Конечно, не намерен! У гнома-то и денег для этого нету.)
Слегка подкопченные и помятые товарищи Арни извлекли из ножен мечи, гномы взялись за оружие, я тоже сняла с полки свой любимый топор, а постояльцы и прислуга бросились в рассыпную. Кто в окна выскочил, кто в подпол нырнул.
Я могу себе вообразить, что теперь скажет тетя Сонья. Ужас!
В общем, скандал назревал нешуточный. Второй за последние сутки, к слову. И я отчетливо понимала, что драка между аферистами-гномами и оскорбленными драконоборцами доконает мой бизнес окончательно.
Но положение спас Лииниарр. Я-то думала, что он издевается над великим и могучим национальным языком, а он облачался в свои доспехи и смазывал мечи ядом. Дело даже не в том, что среди дроу плохих бойцов не бывает в принципе, и по сути Лиин один стоит пятерых, а в том, что после его вмешательства в вооруженный конфликт раненых не будет. Только мертвые. Или умирающие в страшных муках. А такой у дроу яд высококачественный, господа мои. Одна капля убивает слонопотама.
И все присутствующие в тот момент в трактире об этом прекрасно знали. Даже мне стало страшновато.
— Дорогая, что здесь происходит? — вежливо поинтересовался Лииниарр, поигрывая своими жуткими кривыми клинками.
— Да вот, понимаешь… — начала было я оправдываться.
— Мы уже уходим, господин анх'Эдорр, — заверил Арни.
Ну, до чего же здравомыслящий человек попался! В кои то веки так повезло.
— Мы тоже, — поддержал почин, ставший мгновенно образцом здравомыслия, Дорин и сделал знак свои парням выметаться.
Дроу задумчиво отправил отравленные мечи в ножны, посчитав вопрос исчерпанным, и как ни в чем ни бывало спрашивает у меня:
— Засранец — протуберанец! А? Как тебе рифма, любимая?
— А что такое протуберанец? — громким шепотом полюбопытствовал у старшего брата крадущийся к выходу Кувалда.
Интересно, что Дорин ему ответил?

28.10.2007.

4. Здравствуй, мамочка! 

Лииниарр всегда умел выбрать время, чтобы сообщить пренеприятнейшую новость с наименьшими последствиями для себя. И если кто-то из прислуги или клиентов порой обманывается моей миролюбивой внешностью и отнюдь не могучим телосложением, то дроу всегда помнит, что четверть моей крови — драконья. Поэтому начинает разговор издалека и, как правило, сразу после постельных утех. Я полагаю, таким образом, он совмещает приятное с полезным. Когда муж после исполнения супружеского долга не отворачивается к стенке и не оглашает окрестности храпом, а ведет интересные и содержательные беседы с любимой супругой — это приятно, спору нет. Касаемо пользы, то она несомненна, хотя бы просто потому, что в состоянии полной расслабленности и душевного комфорта я совершенно не способна причинить здоровью Лииниарра сколь либо существенного вреда, даже после объявления паршивой вести.
Той изумительной весенней ночью, словно специально посланной на землю на радость всем влюбленным, дроу начал разговор с обзора политической обстановки сложившейся после окончания войны темных эльфов с северным королевством гоблинов. Если честно, то я так и не поняла, кто кого победил и был ли вообще победитель в этой тотальной резне. Ибо правдивых свидетельств о произошедшем после карательной экспедиции дроу не сыскать самому ушлому дознавателю, а победным реляциям гоблинов верить нельзя в принципе.
Клянусь, я до самого последнего момента не догадывалась о замыслах Лииниарра. Тихо себе возлежала на его груди, наматывала на указательный палец шелковую снежно-белую прядь его волос и блаженно внимала тихому журчанию голоса. Словом, непозволительно разомлела в мужниных объятиях.
— Без дипломатических усилий этот вопрос решить не удастся, а поэтому посольство из Темных гор отбывает в Блин-Гоблинбург. В общем, через три дня здесь будет моя мама, — выпалил Лиин и напряженно замер.
Не забывая между делом придерживать мои запястья, чтоб случайно не схлопотать когтями по хитрой, но виноватой и красивой морде.
Здравствуй, гоблин, новый год!
Мне всегда отчаянно не везло со свекровями, но мамочка Лииниарра — это нечто особенное. В моей мысленной коллекции гнусных и сволочных теток она сверкает как бриллиант чистейшей воды. Но, по крайней мере, она достаточно честна, чтобы не скрывать своей взаимной ненависти ко мне. При первом знакомстве она швырнула в меня отравленным дротиком прямо с порога, а, промазав, честно попыталась сломать мне челюсть отлично поставленным ударом левой. Я не осталась в долгу, презентовав свекрови великолепный по цветовой гамме фингал под глаз. С тех пор мадам Каллиюгга именует меня не иначе как ублюдочной гадиной, а я её — старой сволочью. Все по-честному, без притворного лицемерия.
Понятное дело, такой новости я, мягко говоря, не обрадовалась. Но и ругаться с Лииниарром не стала. На него и так смотреть было жалко. С одной стороны — родная мать, а с другой стороны, раз в прошлый визит она пыталась сыночка отравить, то никто не гарантирует, что сейчас у мадам Калли не вызрел более коварный план по спасению семейной чести. У темных эльфов с этим делом, ну с семейной честью, очень строго, а Лииниарр не просто белая овца в черном стаде, а воплощенный позор всей расы. Душа у него светлая — раз. От Богини-Паучихи отрекся — это два. И, разумеется, на мне (ублюдочной гадине, если помните) женат — это три. Не перечень грехов, а — смертельный приговор. Мадам Калли проще и дешевле еще пару веков оплакивать безвременную смерть блудного дитятки, чем выслушивать от своей Владычицы язвительные попреки светлым образом его жизни.
— Лиин, — ласково сказала я, после недолгого, но серьезного раздумья. — Давай не будем все усложнять. Старая сволочь, то бишь твоя мамаша все равно приедет, не взирая на мое активное нежелание её видеть. Я не хочу, чтобы ты снова оказался между двух огней. Так что ты разбирайся со своей мамочкой, а я съезжу в гости к своей. Можешь даже сказать старой сволочи, что выгнал меня или даже убил. Пусть немного порадуется.
Лицо дроу озарила такая счастливая улыбка, что мне стало не по себе от того, какую подлянку я собралась ему сделать.
— Только тебе придется вести дела в трактире, пока я буду в отлучке, — с нескрываемым наслаждением молвила я.
— Ки!!! — взмолился Лиин.
— Трактир на тебе, любимый! — отрезала я непререкаемым тоном, сделав зрачки вертикальными, как доказательство серьезности своих слов.
Драконица я на четверть или мокрая курица?
А стало быть, коварна и мстительна по определению. Ух, как я коварна! Ибо, чтобы приставить дроу к столь неромантическому занятию, как работа в питейном заведении, нужно обладать поистине драконьим коварством. Их вообще трудно заставить работать. Война, интриги и темные искусства, включая секс, вот единственные дела достойные темноэльфийских мужчин. Все остальное делают рабы.
Горю и отчаянию Лииниарра не находилось пределов, но я была неумолима, как чистокровная драконица, да.

На следующее утро я села в дилижанс, едущий в направлении Столицы. Те времена, когда я находила романтичным отбитую седлом задницу и обкусанную комарами рожу после ночевки в чистом поле, давным-давно миновали. На ковре-самолете меня мгновенно укачивает, а для перемещения магическим порталом во мне слишком много драконьей крови. Остается только откинуться на стеганные атласные подушки и созерцать роскошные пейзажи нашего Великого Королевства. Да и не пристало являться ко двору с запыленными волосами и слоем грязи на шее толщиной в палец. Маме за меня будет стыдно, а она ведь королева.
Только не стоит думать, что если она королева, то я соответственно принцесса. Ничего подобного. Скажем так, моя мама — жена нашего короля. Если у меня тяга к нелюдским мужчинам, то у мамы — к коронованным особам. Нынешний муж по счету пятый, если считать только королей, а ведь были еще варварские князьки и великие герцоги, и даже один восточный падишах. Но я свою мамочку не осуждаю, она всегда искала настоящую любовь. И слава Небесам, похоже, уже нашла. Наш добрый король Ланселот, если не идеал мужчины, то весьма к нему близок, как нам мой скромный взгляд. Умный, красивый, добрый и мамочку любит до безумия. Что еще нужно для счастья? Если бы не его доченька от первого (естественно, ужасно неудачного) брака, то вообще не жизнь, а полная идиллия.
Слышали, небось, сказку про Белоснежку? Слышали, конечно. Так вот сказочник, как это часто бывает, добавил отсебятины и все что можно и нельзя безбожно переврал. В отличие от меня, мамуля у нас красавица — высокая, рыжая, зеленоглазая, и грудь у неё роскошная. Короче, есть на что посмотреть мужскому глазу. И, разумеется, дурацким вопросом: "Кто на свете всех милее, всех румяней и белее" моя мама никогда не задавалась. Да мало ли на свете записных красавиц. Это королей и принцев на всех не хватает. М-да…
А вот Сноувайт, наша Белоснежка незабвенная, та, конечно, испытывала комплекс неполноценности. Это, кроме того, что стервой уродилась ну просто редкой масти. Может быть, ей и в самом деле мало уделяли внимания в детстве, или наследственность оказалась плохая, но девица с младых ногтей демонстрировала дурной характер и живодерские наклонности. О замученный птичках и хомячках я умолчу, но то, что прислуга бледнолицую принцессу боялась как огня — это факт. Мамочка сумела перетерпеть три покушения на свою жизнь, но даже у драконицы полукровки терпения отнюдь не бездонная бочка. В очередной раз, избежав смерти, мама поставила перед супругом вопрос ребром — либо дочурка, либо жена. Его величество честно попытался выдать Сноувайт замуж. Тщетно. Сидеть при муже-короле Белоснежке было не по нраву, она сама хотела стать королевой. В итоге девица сбежала из дворца. Скажу по секрету, такого грандиозного праздника как по этому поводу там не случалось со времен победы над Черным Властелином. Народ ликовал, король собственноручно наливал придворным и челядинцам вина, всю ночь над столицей громыхали фейерверки, незнакомые люди обнимались на улицах и плакали от счастья. Естественно, что Белоснежка затаила злобу на родного папеньку, ненавистную мачеху и весь народ. Она пыталась науськать на Ланселота соседских королей, но тщетно. Девушка успела им насолить не меньше, чем родне. Тогда барышня обратила свой взор на королевства нелюдей, в первую очередь на гномов. Бедные гномы! Вот уж кто намучился! Они же, в конце концов, её и отравили, хотя этот метод решения проблем у подгорного народа не в почете. Не иначе дроу подкинули идейку. Бородатые жлобы вбухали в хитрую интриганку столько золота, что чуть сами от жадности не удавились рядом с теплой еще покойницей. Но недаром о предприимчивости подгорных мастеров ходят легенды, они что угодно умеют обратить в свою пользу. Правда, пришлось еще немного вложиться в украшение пещерки, хрустальный гробик и качественное бальзамирование, но затея того стоила. Лежит теперь красавица Белоснежка в прозрачном саркофаге прямо как живая и не иссякает очередь желающих поцеловать мумию в розовые уста поцелуем истинной любви. А так как желающие в основном принцы, княжичи и прочие благородные юноши, то гномы дерут с них немалую плату, вполне позволительную для обладателей толстых кошельков. Мне Дорин по огромному секрету рассказал как-то. А вы говорите: "Сказка — ложь да в ней намек…" А какой урок можно извлечь из этой, с позволения сказать, сказки про Белоснежку, которую нынче читают детям на сон грядущий? Что брать у незнакомых людей яблоки и есть их немытыми — плохо? Я бы на месте наших моралистов водила экскурсии к Белоснежкиной мумии и рассказывала детишкам том, что случается с жестокими и беспринципными девицами, искренне полагающими, что цель оправдывает средства.

До столицы я доехала за четыре дня в полном комфорте, не отказывая себе в удовольствии поболтать с попутчиками. Вернее с попутчицами.
Прихожу во дворец и застаю маменьку в слезах. Да таких горючих, словно беда какая приключилась. Я уж было решила — Ланселот ей изменил. К счастью, я ошиблась. Отличился мой единоутробный братишка осьмнадцати невинных годов. Славный он мальчонка, не капризный и воспитанный. Если б не принцем был, то я б его на лето к нам забирала. Чем в душной столице пыль из-под карет глотать, лучше пусть бы в деревенской грязи возился. Как любил говаривать Шлёп — мой первый супружник-орк: "Больше грязи — ширше морда!".
— Что случилось-то? — спросила я маму.
— Артур влюбился! — воскликнула она и залилась слезами пуще прежнего.
— В кого? — подозрительно и осторожно поинтересовалась я.
Нынче такие времена пошли, что может быть всё.
— В какую-то вертихвостку!
Уф! У меня аж от сердца отлегло. А то ведь мог и в парня. Сейчас это сплошь и рядом.
— Ну и что? Артуру скоро восемнадцать, все, что надо у него отросло, самое время влюбиться.
— А вдруг проходимка какая-нибудь?
— Погоди! Разве тайной службе его величества еще не известна вся подноготная девицы и всей её родни до десятого колена?
— Не-е-е-ет! — ревела белугой мамочка.
— Опаньки! — только и смогла сказать я. — А ну-ка хватит ныть, расскажи, что тут у вас приключилось, — и с удобством устроилась в кресле, приготовившись слушать
А дело было так. Не так давно проходило во дворце большое мероприятие — Весенний Бал Невест. Кто не знает — это такие дурацкие танцульки, на которые все мамаши королевства приводят своих дочурок, чтоб те трясли сиськами и попками перед наследником престола в надежде произвести на принца достаточное для женитьбы впечатление. Казалось бы, дело благое — пусть мальчик порезвится. Жалко что ли? В разгар веселья явилась некая таинственная незнакомка с провокационной глубиной декольте и взяла бедняжку Артура в оборот. Чего уж она ему там показывала под цветущими яблоньками — неведомо (хотя я догадываюсь, конечно), но когда ровно в полночь прелестница вдруг встрепенулась дикой лебедью и сбежала, то юный принц сразу же впал в истерику. И пребывает в оной по сей день, то бишь ровным счетом уже вторую неделю. Кушать отказывается, разговаривать тоже, лишь поливает слезами туфельку своей пассии и травит тем самым душу своим любящим родителям. Эгоистище!
— Ай да девица! Дала, значит, только пощупать, а потом сбежала, — искренне восхитилась я дальновидностью современной молодежи.
— Ки, ну как ты можешь так говорить? Какая ты грубая! — обиделась маменька, поджимая губки. — Я уверена, что эта негодяйка таки соблазнила Артурчика. Она мне сразу не понравилась!
— Соблазнила бы — он бы не страдал, — уверенно заявила я. — Разве мы не знаем, чего в восемнадцатилетним юнцам нужно?
— Ки!!! Прекрати!
— Молчу, молчу! Наш Артурчик не такой! Он чистый и непорочный юноша, — похабно скалясь, согласилась я. — Сколько я таких повидала на своем веку, и все чистые и беспорочные, чисто голуби, ага!
Ох уж мне эти мамочки с их сыночками-лапушками, на которых точат когти юные стервы. Знаем, знаем! Сама такая в глазах всех свекровей. Сейчас, небось, мадам Каллиюгга вычитывает бедному Лииниарру за факт моего существования, да в таких выражениях, что с языка на ковер капает кипящая желчь.
— Так ведь есть проверенный народный способ — объявить по всему королевству, что та из девиц, которой туфля придется впору и есть нареченная невеста принца.
— Не глупей тебя! — разозлилась мама. — Уже предлагали — отказывается, засра…
Тогда точно что-то нечисто! Я клятвенно заверила мать и нашу добрую королеву в одном лице, что разберусь и чем смогу, тем помогу, и отправилась к Артуру.
Братик мой вымахал под самый потолок. 6 футов росту и в плечах шире, чем Взад Кувалда, Доринов братец. Чуток совсем осталось до настоящего дракона.
— Привет, братишка!
Пообнимались мы знатно, вернее сказать, это он меня от пола оторвал, чуть шею не свернул и слегка придушил в медвежьих объятьях.
— Пришла меня уму-разуму учить? — подозрительно спросил Артурчик.
— Ни фига подобного. Пришла узнать, чем я могу тебе помочь — это раз, и хочешь ли ты к нам с Лииниарром в гости будущим летом — это два. Лиин давно собирается в Синие горы на василисков охотиться. Помнится, тебе тоже хотелось.
Затуманенный любовью взор принца прояснился вмиг. Мальчишечьи забавы — известное дело, поважнее соплей будут.
— Хочу! Хочу! Хочу!
— Тогда колись, что там за туфелька, и отчего такие страсти-мордасти?
В общем… зря боялась маменька — никто никого не соблазнял. Видимо, это наши драконьи фамильные гены. Артур нашел себе не просто зазнобу, а настоящую боевую подругу. Такую же романтичную, восторженную и волевую натуру, жаждущую славы подвигов и приключений, не меньше, чем сам принц. А кто в 18 лет не жаждал? О! То-то же!
А когда он мне туфельку показал, я все поняла окончательно. Народное средство с примеркой точно не подходило. Если уж начинать примерять, то с дворцовых стражников. Туфелька оказалась бы велика даже на тетю Сонью — мою соседку тролльшу. Крупненькую себе девушку нашел Артур — настоящую богатырку. А сбежала она потому, что посчитала невинный поцелуйчик в щечку — предательством высоких идеалов. Сначала подвиги, а свадебка с брачной ночью потом.
А я ругаю нынешнюю молодежь! Нет! У этой Синдиреллы-богатырки в роду точно драконы были!
Рассказывать о том, как я мирила влюбленных не так интересно, как может показаться. В итоге пришлось наобещать с три короба. И охоту на василисков, и экскурсию в Гномье царство, и по шеям надавать очередному Черному Властелину. Ну, чего ради любимого братишки не сделаешь, верно?

Вернулась домой я только через месяц, вдоволь навалявшись на пуховых перинах, обленившись в край и соскучившись по любимому мужу. Когда Лииниарр стал являться ко мне во сне, печально при том вздыхать и трепетать своими длинными ресницами, я не выдержала. Расцеловалась с мамочкой, получила легкие увечья в объятиях братишки и его нареченной, ручкой помахала и отбыла на постоянное место жительство.
Вечереет, иду я от почтовой станции и не узнаю наш паршивый городишко. Все встречные поперечные чуть ли не в ножки кланяются, цветут счастливыми улыбками, как будто и вправду счастливы меня видеть. Честное слово, я подумала, что трактир мой лежит в руинах, а рядышком зарастает крапивой могилка Лииниарра.
Гляжу — на месте наше семейное гнездышко. На негнущихся ногах захожу внутрь и вижу, как постоянные клиенты чинно попивают пиво, словно не в питейном заведении собрались, а на заседании Светлого Эльфийского Совета для обсуждения бюджета на следующий год. Все скатерти белее снега, пол вымыт и до блеску натерт, прислуга шустро бегает с подносами, а мой абсолютно трезвый муж восседает за барной стойкой с таким зверским выражением на лице, что поневоле припоминаются все страшные рассказы о жестоких темных эльфах — прирожденных убийцах, и точит здоровенный тесак.
— Хозяйка вернулась! — вдруг воскликнула Сара — одна из служанок и в ноги мне как кинется. — Великие Небеса! Счастье-то, какое!
Что тут началось! Все эти гулены, драчуны и забияки, те самые которых я за шиворот выбрасывала во двор, зарыдали от счастья. Слуги пустились в пляс, и даже губы дроу украсились восхитительной улыбкой. Значит, он тоже соскучился.
— Ура! Наша Киатира вернулась! Ура! — кричал народ.
Под восторженные вопли и аплодисменты мы с Лиином поцеловались. И уже поздно ночью вдоволь отпраздновав мое триумфальное возвращение домой, я спросила, что же произошло в мое отсутствие.
— Ты забыла? — улыбнулся Лииниарр. — Моя мама приезжала.
Ну, конечно же!
А теперь представьте, как она достала моего мужа, если он не только вспомнил о том, что не просто стихоплет, муж хозяйки и добродушный выпивоха, а настоящий дроу? И не только сумел донести это до сведения всех и каждого, он еще и пить бросил. Завязал. Совсем.
Ну что ж… Спасибо, мамочка!

07.11.2007

5. Героями становятся 

Кто бы и что не думал, а жизнь содержательницы трактира состоит в основном из забот и тревог. С поставщиками торгуйся, за прислугой приглядывай, за порядком среди посетителей следи, а у меня всего-то навсего два глаза. Это что касается забот. Тревог же у такой женщины, как я, не счесть даже на древнем абаке, доставшемся мне в наследство от бабушки. Вот, скажем, смотрю я на в-о-о-он ту головку сыра, и тревога о его сохранности снедает мое чуткое сердце. Еще сильнее тревожит меня судьба двух колец колбасы, которые только позавчера радовали мой взор. И так как колбасы, в отличие от слуг, ног не имеют, то их исчезновение представляется мне крайне подозрительным. Утешает только то, что моя тревога не идет ни в какое сравнение с той, которую наверняка испытывает сейчас шустрый умник, приделавший ноги колбасе и кадушке с грибами и… О темные и светлые боги! И к кувшину отличного, а главное, дорогого вина!
Но превратить свое искреннее недовольство воровскими наклонностями прислуги в тяжкие побои мне так и не довелось, к сожалению. В этот вечер. Потому что в кладовку, где я проводила внеплановую ревизию, неожиданно вскакивает соседский мальчонка и, так как света здесь нет, спотыкаясь, летит прямехонько мне в подол. Я, между прочим, не жадничаю, когда без свечей по всем темным закоулкам лазаю, а экономлю и соблюдаю противопожарную безопасность.
— Тетенька Киатира! Тетенька Киатира! — верещит сорванец.
— Чего тебе, племянничек? — мрачно вопрошаю я его, ловя за шкирку и приподнимая над полом.
— Те… это… там… тот… — заикается он.
И ничего удивительного в том нет. У меня, стоит понервничать маленько, из правой ноздри дым идти начинает. Красноватый такой дымок. Здешний лекарь называет это дело словом чудным "атавизм", но мне и без нашего повелителя клистиров понятно — дедушкино драконье наследство сказывается.
— Что случилось, Том?
— Там… этот… короче… он
Все-таки я еще немного подумаю над предложением Лииниара завести ребеночка. А то вдруг получится такой вот косноязычный недоумок, мучайся потом с ним всю жизнь.
Но, в конце концов, я сумела извлечь из мальчишки причину его появления в кладовке. Ну, кроме желания спереть моченое яблоко, разумеется. У него оказывается и записка с собой была, если так можно выразиться. Клочок бумажки, на котором коряво нацарапано угольком "Жду за сортиром". Мда, все-таки мой первый муж — натура необычайно романтическая.

Вообще-то Огромный Гранитный Камень Внезапно Обрушивающийся на Головы Врагом, в просторечии именуемый Шлёпом, не отличается деликатностью. Поэтому, заранее зная, что Лииниара в городе нету, орк не преминул бы возможностью завалиться в мой трактир пьяным и учинить скандал. Отчего ж в орке такая вдруг скромность проснулась, мне, например, не понятно.
К слову сказать, Лиин — мой любимый и временами чрезмерно обожаемый супруг отбыл на рыбалку в компании с парочкой таких же как он любителей костра и песни. Правда, без удочек. Сломала я их все до одной об его голову в порыве недовольства. А чему мне радоваться-то? Опять оставляет одну разбираться с мытарями, а привезет в итоге маленькое ведрышко сипельдявок размером с детскую ладошку. Я же их потом и чистить буду пол ночи.
Ну да ладно. Пойдем-ка глянем, что там у Шлёпа приключилось. Ибо только ужасное и непоправимое несчастье может заставить орка вспомнить, как пишутся буквы.
Подхожу я к месту назначенной встречи, за маленький и чрезвычайно "ароматный" деревянный домик, и никого не вижу. Только исполинские лопухи подозрительно шевелятся.
— Шлёп! А Шлёп! Ты где? — зову я негромко.
А в ответ зловещий шепот:
— Тихо, дура, не шуми. Я тут.
У меня чуть дар речи не отшибло, когда я увидела бывшего мужа. Честно, была бы я беременная, точно родила прежде срока. У орков вообще лица… хм… грубоватые, но когда на голову еще и чугунный котелок нахлобучен, это зрелище точно не предназначенное для женщин на сносях. Бедный Шлёп, как он эту штуковину носит? Уши, небось, натерло до кровавых мозолей.
И тут первый из моих мужей и большой любитель распускать кулаки направо и налево при каждом удобном случае валится на коленки и ползет в мою сторону, тихонечко при это подвывая:
— Спасай, Ки, погибаю! В память о нашей неземной любви… Только ты можешь, только ты…
И начинает сморкаться в мой многострадальный подол, уже испачканный башмаками косноязычного мальчика Тома. Слезы на глазах Шлёпа я видела в своей жизни только раз, когда ему на большой палец ноги кобыла наступила. А здесь рыдает, точно дитя.
— Что случилось у тебя? — вопрошаю, пытаясь спасти почти новую юбку. — Расскажи толком.
— Ки, спаси, иначе руки на себя наложу и буду являться тебе по ночам и язвить немым укором за равнодушие.
Угроза, я вам скажу, вовсе нешуточная. Шлёп мне и сейчас время от времени снится в кошмарных снах, а уж после безвременной смерти от него чего угодно можно ожидать. Даже язвления немым укором.
— От чего тебя спасать? И как?
— Не от чего, а от кого, — уточняет орк.
— Хорошо. От кого тебя спасать прикажешь?
— От НЕЁ! — шепчет он и осторожненько тыкает заскорузлым пальцем в небеса.
— А кто такая ОНА? — точно так же тихонечко вопрошаю я, не теряя терпения.
— Ки, это — страшная женщина.
Не может быть! Я чуть в ладоши не захлопала. Наконец-то нашлась великая героиня, сумевшая достать Шлёпа так, чтоб он вынужден прятаться от неё в лопухах за сортиром. Уважаю тетку, кто бы она ни была!
Однако же рано я начала радоваться. На этот раз Шлёп не просто попал в неприятности, а как любят нынче говаривать городские модники, попал чисто конкретно. Его поймал Автор, и не просто Автор, но самая настоящая Авторица.
— Шлёп! Как ты мог? Как?! — потрясенно ахаю я. — Ты же никогда не был медиумом.
— Как-как? По глупости, — бурчит по нос бывший и, снова сморкаясь мне в подол, рассказывает свою историю.
И надо заметить, ничего глупее я раньше не слышала никогда
В одном из разбойничьих набегов, до которых орки великие охотники были во все времена, мой непутевый Шлёп со товарищи ограбил какой-то древний храм. Уж чем он там поживился — не ведаю, скорее всего, и залез туда только куража и разгильдяйства ради, но помочиться на алтарь ума все же хватило. Какой же уважающий себя бог снесет такое святотатство? Правильно! Никакой. Тем паче Черная Богиня. Грянул гром, зеленая молния сверкнула, а на следующий день проснулся наш "умный" грабитель медиумом. Попервоначалу Шлёп решил, что голоса в голове у него из-за тяжелого перепоя, потом испугался и какое-то время таился от сотоварищей по разбойничьему ремеслу. Но шила в мешке не спрячешь. Когда орк стал в транс впадать и на каждом угла вещать о Конце Света, соратники его шибко побили и бросили на произвол судьбы.
И вот тут-то его Авторица и зацапала! Авторицы — они… они самая натуральная напасть и проклятье нашего мира — вот кто они такие. Хочешь кого проклясть по-взрослому, сразу говори: "Чтоб тебя Автор побрал и книгу написал".
Так что вовсе не удивительно, что стала являться ночною порою моему Шлёпу прекрасная четырехглазая молодая дева человечьей расы. Одни глаза у неё обычные, как у людей, а вторые стеклянные, надеваемые поверх первых.
— Так-то уж и прекрасная? — позволяю я себе усомниться. — С четырьмя-то глазами.
— Ки, не язви, умоляю.
— Хорошо-хорошо, — хихикаю. — Рассказывай дальше.
Разговаривала сия барышня ласково, но настойчиво. Втиралась в доверие, понятное дело. Знаем мы, чего этим Авторицам нужно — им Героя подавай, живодеркам!
— Я глаз сомкнуть спокойно не мог. Едва прикрою веки, а она тут как тут, и нудит, и нудит. Давай, дескать, будешь моим Героем.
— И ты согласился? — ужасаюсь я.
Поник мой бывший супруг буйной головушкой, и слеза горючая скатилась по небритой орочьей щеке.
— Не устоял. Искусила.
Искусить Шлёпа дело простое до безобразия. Достаточно посулить пару медных грошиков и он хоть на край света побежит за блеском монет.
— Пообещала сотню золотом, если совершу Квест, и еще столько же за продолжение. Сказала, если первую Книгу возьмут, тогда она и вторую напишет.
Нет, это надо быть таким жадным олухом, как мой первый муж, чтобы попасться на такую удочку? Ведь беда-то не в том, что Авторица обманет, как раз напротив, она свое слово сдержит. Для неё написать про вексель на предъявителя, то бишь Шлёпа, от надежного гномьего банка — плевое дельце, хватило бы у новоявленного Героя силенок совершить Квест.
— Ки, хрен бы с тем золотом, — стонет орк голосом умирающего лебедя. — Не могу я больше. Помираю.
Ай, непутевый! Ай, дурак! Что ж ты натворил, горе мое луковое?!
Сама не замечаю, как начинаю гладить Шлёпа по… чугунному котелку, жалея точно маленького мальчика. Я хоть и драконица на четверть, а сердце у меня доброе, жалостливое. Бе-е-е-едненький!
— И что я вижу? — раздается вдруг дрожащий от гнева голос Лииниара.
Темный эльф глядит на меня сверху вниз, а сам весь серый от возмущения и ревности. Прямо как в анекдоте: "Вернулся муж домой с рыбалки раньше времени…"
Это в своих подземных городах мужчины-дроу тише воды, ниже травы, задавленные воинствующим матриархатом, а стоит оторваться такому вот беловолосому красавчику от национальных корней — большего собственника и ревнивца еще поискать придется. Лиин пока ухаживал за мной, кидался с ножом на каждого мужика, кто осмелится мне глазки строить. Да и сейчас порой его заносит на поворотах. Не то чтобы к каждому столбу ревнует, но не любит когда рядом ошивается какой-нибудь собрат по полу.
— Киатира, что ОНО здесь делает? — вопрошает дроу, судорожно шаря по плечам в поисках отсутствующих кривых отравленных клинков.
О-о-о-о! Если мы перешли к поименованию полным именем, значит дело плохо, и тут самое важное не подать вида, будто в чем-то виновата. Я ведь и вправду не виновата. Разве не так?
— У Шлёпа беда приключилась, — спокойно отвечаю я, глазом не моргнув. — Его Авторица поймала.
Лиин снова меняется в лице, становясь из серого темно-пунцовым. Это значит, дроу испугался насмерть. Будем надеяться, что за меня.
— Отойди от него, Ки, а то еще тебя зацепит, — шепотом просит он и тянет ко мне руку с таким выражением глаз, будто я вишу над бездонной пропастью, держась пальчиками лишь за хрупкую веточку.
Шлепу я оказалась тоже очень дорога, поэтому он тут же впивается в мои щиколотки, и какое-то время дроу и орк перетягивают меня наподобие каната — один за руки, другой за ноги. Я, естественно, визжу на всю улицу.
— Не прикасайся к моей жене, Дурная Каменюка! — орет Лиин.
— Твоей? Давно она твоя? А я её девства лишил! — ревет в ответ Шлёп.
Брешет, собака! Так я кому и сказала, кто у меня первым мужчиной был.
— Убери руки! — не сдается дроу.
— Не уберу! Только она меня спасти может! — упорствует орк.
— Отпустите! Больно же! — пищу я, задыхаясь. — Щас превращусь и спалю на месте!
Отпустили. Причем оба сразу, уронив меня лицом в лопухи.
— Убирайся вон, Огромный Гранитный Придурок! — свирепеет Лииниар, помогая мне подняться и, точно маленькую девочку, пряча у себя за спиной, от цепких лап орка.
Я его, кстати, понимаю. Был в его бурной темноэльфийской биографии печальный эпизод — Матроны как-то захотели принести Лииниара в жертву, но не Паучьей Богине, что он бы понял, а какому-то маститому Автору, любящему писать про кровожадных дроу. Тогда-то мой любимый муж и сбежал от своих сородичей. По секрету скажу: нет в нашем мире ничего хуже участи Героя, и тем паче Героини.
— Ки, пожалуйста! — скулит в отчаянии Шлёп, размазывая сопли по лицу. — Только тебе под силу избавить меня от НЕЁ! Ки, вспомни, как сильно я тебя любил!
— Ки, пошли отсюда! — упорствует злой дроу. — Пусть сам выпутывается.
А у самого руки трясутся.
Тогда первый муж идет ва-банк. Он начинает угрожать и шантажировать нас обоих.
— Вот я сейчас сниму котелок с башки, и она вас увидит!
Ох, лучше бы он этого не говорил. Рукопашная схватка между орком и дроу может окончиться плачевно для нашего тихого городишки. И пока мои мужья, бывший и нынешний, жестоко месятся в пыли, я решительно отправляюсь к колодцу за ведром воды. Будем разливать аки двух дерущихся котов. А что остается делать? Поубивают же друг друга, и останусь я горькою вдовою. Э нет, мальчики, так дело не пойдет!

Очень скоро мы все втроем уже сидим на истоптанных в клочья лопухах (я между, до последней нитки промокшими, избитыми мужьями, точно пограничный столб), и пытаемся собраться мыслями, а над нами вьются очумевшие от обилия событий сортирные мухи. Понятно же, что Шлёп просто так от меня не отстанет. Ему Авторица такой Квест устроила, что даже у несклонного к милосердию дроу волосы от ужаса чуть дыбом не встали. Нам, простым смертным нелюдям, никогда не понять происходящего в Авторских Сферах. Обычно Авторицы любят охотиться на Светлых Эльфов и Людей, оно и понятно: одни — красивые, другие — героические. Но Шлёпова приятельница видимо соригинальничать решила — взялась за орка. Он говорит, так ему и заявила, мол, надоели мне упреки в гламурности и любовности, хочу написать что-нибудь жестокое и подлинно мужественное, а ты, мордатый, мне подходишь идеально. С жестоким у Шлёпа нет проблем, с мужественностью (в определенном узком смысле) тоже все путем, а вот у Авторицы странные какие-то представления о том и другом.
— Ки, она за полгода не дала мне ни одной бабы трахнуть. Ни единой! Ты представляешь?! Я скоро на коз начну кидаться!
А что? Я-то как раз себе очень хорошо представляю. И вот Лииниар тоже.
— Говорит, в её романе не будет любовной линии.
— Причем же здесь любовь? — удивляется дроу.
— Так вот и я ей тоже сказал, — сокрушается Шлёп. — Так оказывается эта… не умеет описывать эротических сцен. Поэтому я вообще не могу ни к одной девке и близко подойти. Помру, должно быть, скоро от воздержания.
Как на мой взгляд, то до скорой смерти орку далеченько, но сексуальный маньяк из него получится неслабый.
— Заставила набрать в Команду придурков разных рас. Гнома подсунула! Тьфу! — кривиться и плюется Шлёп, что твой верблюд. — Ненавижу! Ты ж знаешь, я — расист.
М-да, Авторица тут прокололась изрядно.
— В носу ковыряться запрещает, кошек мучить тоже, даже ребетёнку подзатыльник дать не моги. Одно спасение — котелок на голову. Как одену, так она меня вроде как из виду теряет.
— О! Тоже выход, — радуется Лиин. — Носи котелок, не снимая.
— Всю жизнь оставшуюся носить, да? — злится Шлёп. — До самой смерти?
Никакой это не выход, согласна. Как же он тогда разбойничать станет? Его ж не в одну шайку не возьмут.
— Только ты можешь мне помочь, Киатира.
— Это еще каким образом? — подозрительно вопрошает Лииниар.
— Она же драконица…
— На четверть только, — напоминаю я на всякий случай.
Что-то не нравятся мне эти заявочки, совсем не нравятся.
— Только драконы умеют путешествовать между мирами. Полетишь в мир Авторицы и сожрешь её.
Ах, вот оно что! Ну, каков наглец!
Лиина словно кипятком окатили, да я и сама от подобной наглости онемела слегка.
— Ты спятил, да? От воздержания крыша поехала?! — орет дроу, брызгая слюной. — Ты, Бряк Паршивый, сам в дерьмо вляпался, а теперь Ки под удар подставить хочешь? Я тебя на куски голыми руками порву!
И начинается второй раунд кулачных боев. Все! Надоели! Оба! Где мое верное ведро холодной колодезной водицы?
— Значит так, парни, — говорю я, стоя над мокрыми окровавленными драчунами, по старинной драконьей традиции уперев руки в боки. — Слушайте меня внимательно и запоминайте. Шлеп заруби себе на носу — в драконицу перекидываться я не собираюсь, никуда не полечу, и жрать никого не буду. Понял?
Орк уныло кивает. Дым из ноздри у меня уже пошел. Маленькое такое колечко, но Шлёпу не нужно объяснять последствия моего дурного настроения. Я и без обращения в драконицу в гневе страшна.
— А ты, любимый, — обращаюсь я к Лииниару. — Держи себя в руках, пожалуйста. У меня своя голова на плечах имеется, причем не первый год уже. А теперь — встали и пошли ужинать, — это я уже для обоих говорю. — На сытый желудок лучше думается. Глядишь, придумаем, как от Авторицы избавиться. Шагом марш на кухню!

Оголодавший на диете, придуманной зловредной Писательшей, Шлёп набросился на вареники и пирожки, словно коршун на зайчишку. Много ты в наших лесах наохотишься, если все они королевские и каждого оленя там егеря, как зеницу ока стерегут. Авторице-то какая забота — она написала "на ужин они подстрелили оленя" и с неё взятки гладки, а за браконьерство у нас в королевстве можно и в тюрьму загреметь. Вот и приходится Героической Команде питаться подножным кормом — там грибочек найдется, тут кролик в силки попадется или рыбка поймается. И грабить прохожих не моги — Герои как-никак. Вот вам и Квест. А пока Авторица почивать изволит, наши голодные Герои еще передерутся между собой пару раз за ночь на почве расовой ненависти и общего недоедания. Потом приходится врать про происхождение синяков да шишек, мол, дескать, напали ночью чудовища аль разбойники. Едва-едва отбились.
— А против кого Квест? — интересуется Лииниар.
Оно ведь, зачастую, Авторы решают отправить своих Героев в подземелья к дроу за ихними артефактами, а темные эльфы вовсе не горят желанием делиться со всякими залетными своими сокровищами.
— Угадай с трех раз, — бурчит орк.
— Неужели против Черного Властелина?
— Не-а, — Шлёп отрицательно вертит башкой, не выпуская из зубов котлетки. — Не угадал. Против Кощея Бессмертного.
Все понятно, судари. Авторица у нас исконница, то бишь, почитательница исконного народного творчества. Как все запущено!
Дроу же в ответ только мерзко хихикает.
— Опять иголки у Кощея в яйцах станете нащупывать. Гы-гы-гы!
Смех смехом, а Писательницы сначала изгаляются над народным героем, а К.Бессмертному после этого еще сто лет свою репутацию в обществе восстанавливать. Доказывай потом всем и каждому, что у тебя с сексуальной ориентацией все в порядке. Вот и приходится, бедолаге, воровать девиц, а он ведь нормальный мужик, к тому же однолюб.
Я посуду домываю, и уже собираюсь всю ночь с мужьями сидеть и думу думать, но Лииниар берет меня под локоток, отводит в сторонку и ласково так шепчет на ушко, не забывая чередовать слова с поцелуями в шейку:
— Дорогая, ты устала, изнервничалась вся. Шла бы ты спать. А мы тут по-мужски поговорим, обсудим проблему.
И клятвенно заверяет, что Шлёпа травить-убивать не станет.
Верю! Ибо Лиин клятвами не раскидывается и слово держит.
А и правда, чего это я? Женщина я слабая и нежная или кто? Зачем тогда замуж вообще выходить, если не для того, чтобы твой законный супруг избавил тебя от части забот и тревог, верно?
Короче, я спать пошла, оставив своих мужчин судить-рядить.

Утром просыпаюсь в объятьях Лииниара и первым делом строго спрашиваю:
— Где Шлёп?
— Уехал, — ответствует супруг, не дрогнув веком.
— Точно уехал, или прикопанный за сортиром в лопухах лежит?
— Живой и здоровый. И даже веселый.
— Стало быть, договорились вчера до чего-то?
— А ты сомневалась, любимая?
Сомневалась, честно признаться, очень сильно сомневалась.
— Я же сказал, что мы поговорим как мужчина с мужчиной. Вот и поговорили. Я его расспросил про Авторицу подробно, можно сказать интимно.
О да! Лиин большой специалист по интимным разговорам. Обольстит, и не заметишь, когда успел.
— Оказывается, она — девушка незамужняя, и весьма по этому поводу переживающая, — неспешно рассказывает дроу, поглаживая меня по спинке. — С одной стороны — боится старой девой остаться, а с другой — ждет принца на белом коне. Такое вот противоречие.
— Хочешь сказать, что она романы пишет от несложившейся личной жизни? — какая я оказывается догадливая.
— Точно! Вот мы и придумали — найти ей жениха, влюбить, чтобы она забросила писанину и устраивала личную жизнь. Ты ж сама знаешь, какое это увлекательное занятие.
Знаю. Увлекательное.
— Дал я Шлёпу адресок одного волшебника, который практикует перемещения между мирами, теперь пусть твой бывший найдет подходящего кандидата в принцы и засылает к Авторице.
Какой коварный у меня все-таки муж! Это ж надо до такого додуматься! Только темный эльф — воплощенная хитрость и коварство мог измыслить такой план.
— Лиин, — спрашиваю напоследок. — А тебе этого… хм… кандидата в принцы не жалко?
— Не-а, — беспечно отвечает дроу и тут же лезет целоваться.

Когда я узнала, кого заслали влюблять в себя Авторицу, было уже поздно.
Кого-кого?
Тариэля, конечно. Моего второго мужа — вот кого!

26.09.2008

6. Они не пройдут! 

В день, когда явился Шлёп и объявил о том, что снова решил жениться, я разбила любимую вазу и порвала едва надетые чулки. Ибо это было Знамение. Нет, не подумайте ничего лишнего, милостивые государи, за первого из своих мужей я только порадовалась. Особенно, когда познакомилась с невестой. Прекрасная Воительница, Отрывающая Всяким Козлам Все Что Висит — не только самая шикарная орочья девушка, какую я только видела в своей жизни, но и надежная опора для непутевого Глыбы-Шлёпа. Теперь я за бывшего супруга спокойна как никогда — отныне он в хороших, крепких и любящих руках. Из таких не вырвешься без потери некоторых важных частей мужского тела.
Я уже было собиралась расщедриться на подарок молодоженам, как Шлёп опять все испортил. Он пожелал провести последний свой холостяцкий день в моем обществе. Нет, вы не о том подумали, господа. Шлёп решил, что мое заведение — лучшее место для холостяцкого мальчишника.
Я была против. И не просто против, а категорически, наотрез и через-мой-труп.
Но вы же знаете этих хитрых мужиков с их мужской солидарностью. Подлый орчина подкатил к коварному дроу и обоюдными усилиями они меня таки уломали. К тому же Прекрасная Воительница тоже слезно просила об одолжении, уверяя, что из всех женщин в мире она только мне может доверить своего возлюбленного женишка. И не верьте паршивым брехунам, распускающим гнусные слухи о том, что во время переговоров орчанка поигрывала тесаком в непосредственной близости от моей шеи, а я огненным плевком пропалила ей юбку на заднице до самых панталон с начесом. Все было не так. Я — приличная женщина и не плююсь.
И вот наступает день мальчишника, в мой трактир со всех концов съезжаются подельники… то бишь соратники Шлёпа, его кореша, собутыльники, друганы и просто отличные пацаны, и начинается культурная программа. Разумеется, я заранее сограждан предупредила о мероприятии, чтобы, значится, вовремя эвакуировать всех представительниц прекрасного пола от мала до велика как можно дальше. Осталась только тролльша тетя Сонья. Ну, её-то понять можно, надежда умирает последней.
За свою безопасность я никогда не переживала. Кто же хочет получить драконьим когтем по морде, и опробовать на себе новейшие методы кастрации дровскими отравленными кривыми клинками? Дурных нема!
Со Шлёпа и его невесты я заранее взяла плату в тройном размере, чтобы хватило отстроиться после погрома и пожара, все ценные вещи попрятала, гардероб отнесла к тролльше. Короче, подготовилась на славу.
Поначалу все было как обычно — пьянка, вопли, похабень и прочий антураж. Мы с Лииниарром к такому куда как привычные. Дело прямым ходом шло к танцам в голом виде на столах, и я даже расслабилась, тем паче до драки и поджога по моим подсчетам еще было далековато.
И тут… Точно! Вы угадали! Распахивается дверь и на пороге стоит… Видят боги, Небеса и Адские Бездны, сердце мое чуть не разорвалось на множество кусочков от потрясения и ужаса. Словом, это был Тариэль — мой второй муж, бесследно сгинувший в одном из сопредельных миров. Страшный это был мир, скажу я вам, судари и сударыни, ибо вернувшийся из него Светлый Эльф выглядел душераздирающе: гладко выбритый череп его блестел в лунном свете, уши судорожно подергивались, глаза горели звериной яростью, зубы скалились в зловещей ухмылке. Высокие шнурованные ботинки, пятнистой раскраски штаны и короткая кожаная куртка вся в заклепках довершали потрясающую картину Явления Блудного Эльфа. А таких пошлых и обильных татуировок я не видела даже у… Шлёпа на ягодицах.
— Не ждала? — проревел Тариэль, вонзая в меня свой гневный взор.
— Тариэльчик… — только и сумела пролепетать я.
Ну, растерялась, с кем не бывает?
— Я знал, что ты меня ненавидишь, я знал! Но что я сделал тебе такого, чтобы ты подстроила мне такую подлянку? Отвечай, эльфофобка!
Когда в мое заведение является кто-то и с порога начинает обвинять меня в подлости, значит, виновник находится рядом и это — не я. Я покосилась на невозмутимого Лиин. Правило таково, чем невозмутимее дроу, тем тяжелее его вина.
— Я тебя в мир Авторицы не засылала, — резонно ответствовала я. — Кто сбежал с собственной свадьбы? Я? Нет, дорогой мой, это был ты. Негодяй, опозоривший приличную эльфийскую деву, смывшийся от самого алтаря в чужой мир — это ты, а не я! Кто ж тебе виноват? А?
Скандал, который разразился из-за дурацкого поступка Тариэля, вышел невообразимый. Между двумя светлоэльфийскими благородными родами чуть не приключилась кровавая вендетта. Братья опозоренной девицы поклялись оборвать негодяю тоже самое что и Прекрасная Воительница, и в качестве показательного выступления намяли бока Тариэлевым братьям. В итоге пришлось вмешаться Пресветлым Владыкам, иначе не миновать гражданской войны. А уж позора было… на весь Мир. Дровские Матроны просто животики надорвали, а гномские мастера выпустили механическую игрушку пошлого содержания, изображающую что именно обиженные братья по очереди делают со сбежавшим женихом. Лииниарр себе такую купил. Теперь, как вспомнит про Тариэля, так и забавляется.
Пересказала я бывшему супругу всю эту историю в красках, чтобы проникся тяжестью своего проступка.
— Я и так уже наказан, — сурово молвил в ответ Тар и… а вот и не разрыдался…он выругался так, что даже у Лииниара, признанного мастера нецензурного слова и живого классика порнографической литературы, дар речи отнялся от восхищения, а кореша Шлёпа аж прослезились.
— Сейчас я все расскажу, — пообещал он, опрокидывая в рот стакан водки, предложенный щедрой рукой дроу.
И это мой Тариэль ничего крепче разбавленного водой здравура не пивший?! Боги и Демоны! Что с ним сделали эти Авторицы?
Позабыты были выпивка, жратва, зуботычины, похабные анекдоты и прочие здоровые мужские развлечения. Молча, в глубокой скорби внимали выпивохи и задиры, бандиты и проходимцы печальной повести моего второго, несчастного, измученного мужа. Время от времени кое-кто падал в обморок, но его отливали водой и возвращали в строй — слушать дальше и мотать на ус.
Колдун, отправивший Тариэля в сопредельный мир, соблюдал традиции — после перемещения эльф оказался прямо на коврике под дверью Авторицы — в бессознательном состоянии (от запаха кошачьей мочи в подъезде) и немного раненый (для пущей романтичности). Разумеется, барышня его быстро обнаружила и решила, что молитвы Профессору Толкиену услышаны и Главная Девичья Мечта таки сбылась.
Специально влюблять её в себя Тариэлю не пришлось. Ведь известно же, что все Авторицы заочно влюблены во всех эльфов сразу. Ровно двое суток девушка самоотверженно ухаживала за беглецом от Черного Властелина, а потом ей надоело. Оно и понятно, сидеть возле ложа прекрасного эльфийского принца очень романтично, а готовить ему диетический супчик скучно.
— Ты наврал ей! — возмутился Лиин. — Ты же не принц.
— Да какая разница?! — отмажнулся Тариэль. — Там у них все эльфы — принцы, сыновья Владык.
Могу себе представить, как "обрадуется" нынешний Светлейший Владыка, когда узнает про неучтенного отпрыска. А он узнает обязательно. Кто-нибудь из слушателей обязательно настучит. Если, конечно, переживет пересказ о эльфийских хождениях по мукам иных миров, и не лишится рассудка.
Готовила эта… то ли Валя, то ли Галя, то ли Маша отвратительно, стирать не хотела (маме относила белье), чисто убирать не умела, а еще училась в каком-то "универе" и денег у неё тоже не было. Поэтому, когда Тар перемыл всю грязную посуду, выгреб залежи окурков и сдал пустые пивные бутылки, перетрусил ковры, вытер наслоения пыли и приспособился готовить из жутких местных продуктов хоть что-то съедобное, еда резко кончилась, и деньги тоже. Пришлось тогда Светлому эльфу, чтобы не помереть с голоду, искать работу. Документов у него не было, поэтому он устроился нелегально — грузчиком на рынке.
— Знаешь, Ки, я даже втянулся. Коллектив подобрался душевный, отзывчивый. С Джаником мы даже закорешились. Я его эльфийскому языку научил, вместе песни жалостливые пели. Он консерваторию закончил по классу домры.
Но безмятежное базарное счастье Тариэля продлилось недолго.
— Эта сволочь продала меня другой Авторице, — прорычал второй муж и скрипнул зубами. — Благополучно забросила свою писанину и вышла замуж за одногруппника.
Новая хозяйка оказалась не в пример оборотистей и хозяйственней, и ни о чем не подозревавший Тариэль непростительно расслабился. И тут его поджидал неприличный сюрприз.
— Она писала слэш и яой, — побледнел Светлый эльф и опустошил еще стакан водки для успокоения нервов.
Шлёповы гости хором ахнули, отшатнулись, а кое-кто непроизвольно натянул полы туники пониже, прикрывая задницу. Знают, мерзавцы, на что способны злостные яойщицы и певицы гомоэротической прозы.
Новая хозяйка часами заставляла несчастного остроухого пришельца выслушивать истории собственного сочинения про специфическую мужскую дружбу, а когда он пытался затыкать уши, жестоко принуждала исправлять орфографические ошибки.
А то я смотрю, что Тар все норовит задом к стойке прижаться. Настрадался, бедненький!
Но и на этом не кончились злоключения Тариэля. Поняв, что от ушастого пуританина не добиться признания в любви к своему полу, яойщица продала его… И тут Тариэль до крови вгрызается зубами к собственное запястье, а в глазах его зажигается подлинная ненависть ко всему человечеству.
Кажется, я знаю, кто у нас будет очередным Черным Властелином. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!
— Запомните, друзья мои, — ледяным тоном молвил Тариэль, воздевая указательный палец в жесте прирожденного пророка. — Грядет самое страшное! Близится Кровавый Час…
— Хлада и Глада?! — дрожащим голосом спросил Шлёп.
— О нет, брат мой!
Караул! Дожили! Светлый эльф называет орка братом! Спасайся, кто может!
— Это… — Тар сделал эффектную паузу и провозгласил: — Анимэ!
Гробовая тишина повисла ядовитым облаком, обратив дружелюбную атмосферу трапезной моего уютного трактирчика в прохладное пространство древнего склепа, населенного призраками.
— Она покрасила мои волосы в малиновый и сиреневый цвет, она сделала мне пирсинг… Не скажу где! Она пыталась оттопырить мне уши и загнуть их перпендикулярно голове, она… она… она пыталась меня изнасиловать!!!
От яростного вопля слушателей, из окон едва не вылетели стекла.
А что такого? Я, например, парней очень даже понимаю. Анимэ… анимэ… короче, страшнее заразы в целом мире нет. Люди и нелюди, которых заразили Авторицы, умирают от неё в страшных муках. Сначала у них выпучиваются глаза, потом усыхает нос и от рта остается только крошечная дырочка, затем больные катастрофически глупеют, а на последней стадии начинают сами сочинять анимэ. Селение, зараженное этой чумой, властям приходится сжигать вместе с больными.
Тариэлю повезло — он сбежал, полгода его прятали добрые байкеры, пока не нашел способ вернуться в родной мир.
— И теперь она идет за мной, — мрачно заявил эльф в мертвенной тишине. — Я чувствую её тяжелую поступь… я знаю…
Короче, когда дверь в трактир снова открылась, мы все не обделались только потому, что в жизни своей прошли через все — войны, битвы, пленение, преисподнюю, предательство и ни единожды смотрели Смерти в лицо.
— Ух! Какие все… классные! — пискнула Авторица и попыталась расплыться в радостной усмешке.
На ехидную шуточку у неё не хватило фантазии. Что неудивительно. Наша милая компания, за исключением меня, состояла из мужчин всех рас, кроме людей и гномов. Гномов не любит конкретно Шлёп, а людей — все остальные. И все эти мужчины выглядели, мягко говоря, непрезентабельно. Даже эльфы. Перегар и луковый аромат, они во всех мирах одинаковы будут.
Немая сцена затягивалась. Авторица смотрела на нас, мы — на Авторицу, и сердце мое чувствовало, что добром этот балаган не кончится. Ну, где это видано, чтобы девка безнаказанно гуляла с голым пузом и в коротюсенькой юбчонке? Ноженьки тонюсенькие и отнюдь не самые ровные, волосенки реденькие в два хвостика над ушами торчат, и глазенками блудливыми лупает. И уставилась, стало быть, персонально на Лииниарра.
— Ой! Эльфик! Темненький!
Может быть, в каком-нибудь другом мире, кому-то и стало смешно, но только не в нашем и не после рассказа Тариэля. Его от слова "эльфик" натурально тошнило. Лииниарра, кстати, тоже передернуло изрядно. У него вообще аллергия на Авториц.
Не сговариваясь, но как по команде, то бишь одновременно лязгнула сталь, извлекаемая из ножен. Это орки, гоблины, оборотни, светлые эльфы, полурослики, лешии, тролли и дроу обнажили свои клинки против чужеродной напасти.
Нет, убивать Авторицу никто не стал. Что мы звери, какие? Мы — честные нелюди, в смысле не люди, чтобы живодерством заниматься. Ну, повоспитывали немного — объяснили, что в наших краях ходить в такой предосудительной одежде негоже, примут за девушку легкого поведения, и добро, если просто обмажут смолой и в перьях выкатают, а то ведь перепродадут в дом терпимости и поминай как звали. Потом стали думать решать, что с пришелицей делать, и временно определили её в прислуги к тролльше тете Сонье. Оно так вернее будет. Тетя Сонья у нас известная блюстительница морали, за малявкой приглядит.
А дальше все потекло своим чередом. На следующий день Прекрасная Воительница повела Шлёпа к алтарю, а чтобы не передумал в последний момент, во время торжественной церемонии крепко держала жениха за… ну вы поняли, да? Отчего согласное "Да" Шлёпа на вопрос: "Берешь ли ты эту женщину в законные жены?" звучало невероятно прочувствованно. Познавший истину и проникшийся новым жизненным опытом, Тариэль слезно покаялся перед брошенной невестой, та немного поломалась да и простила. Известно же, за одного битого Светлого эльфы — двух, а то и трех небитых дают.
Авторица регулярно полола необозримый огород тети Соньи, с огромным трудом приобщаясь к условиям жизни в Средневековье. И хотя тяжко приходилось барышне, но на Лииниарра она поглядывала слишком часто и отнюдь не платонически. Отчего у моего муженька начались приступы меланхолии и паранойи. Когда на тебя каждый день через забор пялится глупая малолетняя Авторица, это кому угодно нервы расстроит. Мало что у неё в голове творится? Вижу я, что мой дроу потихоньку скупает ингредиенты для медленного яда, и понимаю, что очень все закончится плачевно. И для Авторицы и для Лииниарра. Девка из-за глупости своей несусветной отправится к праотцам, а дроу запьет с горя, ведь душа у него тонкая, ранимая и… светлая.
И вот однажды проснулась я посреди ночи, осторожно выбралась из объятий любимого мужа, залезла в светелку Авторицы… как её бишь звать не помню… и, зажав рот, тихонечко вытащила на улицу:
— Пора домой, дорогуша.
Уж сколько лет не оборачивалась я драконицей, а тут пришлось вспомнить старые фокусы. С одной стороны — красота! Ветер в крыльях, звезды, луны… Эх, свобода! А с другой стороны — девчонку в когтях тяжело нести через Границы Миров. Тем более что она визжит, словно поросенок резанный.
— Я все равно найду того колдуна, который меня к вам отправил! Я еще вернусь!
Глупенькая! Молчала бы лучше. Но глупость это сила непреодолимая.
Словом, отнесла я дурочку домой, покружила еще над ихним миром, посмотрела. Так себе мирок, загаженный, уже и не живой почти. Нет, думаю, не нужны вы нам со своими жадными и загребущими ручонками, убогими фантазиями и грязными мыслями.
И полетела к тому самому колдуну — любителю открывать межмировые границы всяким дурам набитым.
Костлявый гад оказался. Тьфу!
Еще неделю изжогой мучилась.

16.04.2009

7. Замуровали, демоны! 

Был праздник солидарности всех трудящихся… Какой-какой? День выплаты жалования — вот какой! В этот день все трудящиеся солидарны друг с другом как никогда, даже если за свой так называемый труд не заслужили, по-хорошему, и медного ломаного гроша.
И вот сижу я — суровая, но справедливая над платежной ведомостью, являя собой зловредную эксплуататоршу и щедрую благодетельницу в одном лице, и отсчитываю своим труженикам полновесное серебро. Медленно, с чувством, с толком, чтобы, значится, прочувствовали важность момента, а заодно пользуюсь оным, высказывая свои нарекания качеством работы и степенью усердия. Когда еще эти лодыри будут слушать с таким вниманием? Только пока я двигаю в сторону их загребущих ручонок аккуратненькие столбики монет.
Разумеется, моего любимого мужа, а по совместительству совладельца трактира, рядом днем с огнем не сыскать. Я его понимаю, не темноэльфийское это дело — жалование выдавать. Лииниаррово чувство прекрасного категорически протестует против такой серой прозы жизни. И мне, знаете ли, проще. Дроу очень не любят, когда им в лицо отрицают очевидные вещи. Вот, скажем, Бобби… Ну тот самый, которого я все никак не сподоблюсь продать своей свекрухе на опыты. Ты ему про перебитую по неуклюжести посуду, чью стоимость надо вычесть из жалования, а он — про какую-то классовую борьбу. Я-то эту ересь послушаю-послушаю и мимо ушей пропущу, а Лииниарр разозлится и зарежет. Разница менталитетов, называется.
Поэтому, пока я выдаю зарплату, мой муж шастает по лесам, отлавливая всяких чудищ и нечисть. Первое, таксидермическое образование сказывается. Я не ропщу — какая-никакая, а прибыль для семейного бюджета.
Надо ли говорить, как я удивилась последней Лииниарровой добыче? Слава Небесам, дроу не додумался приволочь ЭТО в трапезную. Но сюрприз, честно признаюсь, у него получился неслабый.
После тяжелого дня захожу в нашу милую маленькую гостиную и вижу… Сидит… Лохматое, костлявое, сутулое существо. Судя по отсутствию бюста, мужеского полу. Мордашка с кулачок, глазенки как блюдца, масти… э… желтой. Прямо цыплячий такой цвет. Впрочем, цвет дело такое… цвет я пережить могу. А вот полный рот растущих вкривь и вкось зубов, коротенькие нетопыриные крылышки покрытые желтым пушком и… тонкий хвостик со стрелочкой меня сразили наповал.
А еще исполненный сочувствием темный эльф, скармливающий существу холодную котлету — тоже зрелище не для слабонервных.
— Ты что… кто… такое? — Спрашиваю шепотом.
— Я — демон, — отвечает… оно.
— Кто-кто?
Мне аж нехорошо стало. Демоны… демоны — это же демоны. Коренные обитатели преисподней, жестокие, бездушные твари, которым не место в нашем мире.
Чую, как медленно покрываюсь чешуей, как сами собой отрастают стальные когти. Та-а-ак! Где моя секира подгорной ковки? Где мой верный щит? Держите меня! Сейчас прольется чья-то кровь!
— Лиин, — говорю. — Ты как посмел… это в наш дом приволочь?
И дымок у меня из ноздри уже пошел.
— Ой! Тетенька! Не бейте! — пищит демоненок, давясь котлеткой. — Сам я неместный, я — беглый…
— Да, Ки, он от Авторицы сбежал, — вступается за добычу Лииниарр. — Из другого мира. Не волнуйся так, не злись.
Супружник знает, что дымок из ноздри всегда не к добру, а совсем даже наоборот — первый признак грандиозного мордобоя. Поэтому он немедленно вступает в переговоры. Оказывается, нашел в лесу беглеца из чужой реальности. Его какая-то малолетняя Авторица придумала, когда решила написать любовный роман-фэнтези.
— Им теперь мало светлых эльфов, и принцев не напасешься. Им даже орки наскучили, — поясняет дроу. — Им теперь демонов подавай. Извращенки сопливые!
Я ушам своим не поверила.
Сограждане волшебные, долгоживущие, остроухие и острозубые! Это что ж такое делается с параллельными мирами?! Совсем Авторицы распоясались! Спасу от них нет никакого!
— Она такое задумала… такое… Я не выдержал и сбежал… — всхлипнул демон жалобным голосом. — Хотела сделать из меня хама, убийцу и насильника.
И крылышками своими так трогательно взмахнул…
— Расскажи ей, расскажи, — подзуживает найденыша Лиин.
Желтокрыленький издал тяжкий вздох и поведал свою горькую историю о моде на демонических красавцев в некоторых сопредельных мирах. Страшное дело, честное слово. Понапридумывают всяких мускулисто-узкобедро-прекрасноволосых демонов и давай их женить на первых встречных девицах странного нрава и поведения. А кто сопротивляется, тех сразу переквалифицируют в насильники. Нашу находку тоже чуть было… не того… не оприходовала ушлая Авторица. Он возьми и сбеги. Даром, что ли демоном придуман? Но тут загвоздочка вышла, ибо закон на всю вселенную один — какая Авторица, таков и герой. И ежели сочинительница наша ни умом, ни образованностью, ни хорошим вкусом не блещет, то на выходе, то бишь в нашем мире, получается… то, что получается.
Сутулая, об утренней зарядке не слышавшая, с брекетами на зубах, безграмотная и с логикой не дружащая Авторица пусть хоть сто раз нафантазировала мускулистого, высокого красавца с могучими крыльями и шелковой гривой волос, а в наш мир явилось убогое недоразумение. И так как наши местные демоны с хвостами, то и у беглеца при переходе вырос хвостик.
Впрочем, хвостик — это как раз не самое страшное. Он даже миленький.
Демоненок подманил грязным пальчиком Лииниарра и давай шептать ему что-то на ухо. У дроу аж слезы на глазах выступили. По лохматой макушке гладит паренька. (Ну, точно, пора мне ребеночка рожать. Лиин к отцовству созрел).
— Правда?… Не врешь?… Шипастый?
Краска стыда залила демоненка по самые лопатки, и его крылышки из яично-желтых стали апельсиновыми.
— Да! — окончательно сник он и заплакал, растирая ладошками слезки по впалым щекам.
Горько так, жалостно.
Бедненький!
— Не хочу быть демоном! Ы-ы-ы-ы! Сделайте что-нибудь! Пожалуйста! И хвост этот дурацкий… и крылья… и шипы… Не хочу!
И как сели мы с Лииниарром несчастного мальчонку утешать, так всю ночь и проутешали. Я быстренько блинчиков напекла, Лиин показал свои мечи и пообещал сводить к могущественному магу на предмет искоренения демонических атрибутов. Накормили, напоили, а потом оно заснуло, калачиком свернувшись, всё заплаканное. Мы его пледом укрыли и ушли на кухню думать, чем желтокрылому чуду помочь. И придумали…
Так вот, господа хорошие, если как-нибудь встретите благородного рыцаря со странным цветом волос, не смущайтесь их ослепительной желтизной. В остальном-то красавец какой — высокий, сильный, мужественный, а еще образованный и вежливый. Хорошее воспитание и здоровый образ жизни порой такие чудеса творят. А уж если вкупе с магией и ножом опытного лекаря-хирурга, так и вообще…
Сей рыцарь — великий воин и знаменитый охотник на демонов.
И никаких шипов у него нигде нет, понятно?

30.06.2009